Наджа: Роман Андре Бретона

Введение

Роман Андре Бретона «Надья» (1928), вторая книга, изданная Андре Бретоном, – одно из знаковых произведений французского сюрреалистического движения. Она начинается с вопроса «Кто я?». В основе романа лежат реальные встречи Бретона с молодой женщиной, Надьей (настоящее имя Леона Камиль Гислейн Делакур, 1902–1941), произошедшие в течение десяти дней, и считается, что это полуавтобиографическое описание его отношений с пациенткой Пьера Жане. Нелинейная структура книги опирается на реальность благодаря упоминаниям других парижских сюрреалистов, таких как Луи Арагон, и 44 фотографиям. Последнее предложение книги («Красота будет судорожной или не будет вовсе») послужило названием для флейтового концерта Пьера Булеза «Explosante fixe».

Широко доступный английский перевод Ричарда Говарда, датированный 1960 годом, является переводом первого издания романа Бретона, вышедшего в 1928 году. В 1963 году Бретон опубликовал второе, переработанное издание. На данный момент английского перевода этого второго издания не существует.

Резюме

Рассказчик по имени Андре размышляет о ряде сюрреалистических принципов, прежде чем, примерно на трети романа, приступить к повествовательному изложению, в основном линейному, о его мимолетном десятидневном романе с Надьей, титульной героиней. Ее назвали так "потому что на русском это начало слова "надежда", и потому что это всего лишь начало", но ее имя может также отсылать к испанскому "Nadie", что означает "никто". Рассказчик одержим этой женщиной, с которой он, случайно встретив ее на улице, сразу же заводит разговор. Он становится зависимым от ежедневных встреч, которые иногда выливаются в романтические моменты (тут и там поцелуй). Однако его истинное очарование Надьей заключается в ее взгляде на мир, который часто проявляется в дискуссиях о творчестве различных художников-сюрреалистов, включая его самого. Хотя ее понимание бытия подрывает жесткую авторитарность повседневной жизни, позже выясняется, что она безумна и должна находиться в психиатрической клинике. Когда Надя раскрывает слишком много деталей из своего прошлого, она как бы теряет свою таинственность, и рассказчик понимает, что не может продолжать их отношения. В оставшейся четверти текста Андре отстраняется от ее физической формы и погружается в извилистые размышления об ее отсутствии, настолько, что возникает вопрос, не вдохновляет ли ее отсутствие его больше, чем ее присутствие. В конце концов, именно воплощение Надьи в облике обычного человека вызывает у Андре отвращение и невыносимую боль, доводящую его до слез. В той близости, которую когда-то испытывали рассказчик и Надя, было что-то, указывающее на глубину, выходящую за рамки сознательной рациональности, бодрствующей логики и здравого смысла повседневности. В ней есть что-то по сути "загадочное, невероятное, уникальное, смущающее"; это лишь подчеркивает, что их близость служит Андре постоянным напоминанием о непроницаемости Надьи. Ее окончательное исчезновение – центральная тема этого текста, отсутствие, которое позволяет Надье свободно существовать в сознании и бессознательном Андре, словно без ограничений, сохраняя свою парадоксальную роль одновременно присутствующей и отсутствующей. Прошлое Надьи запечатлено в его памяти и сознании, и рассказчик прозревает непроницаемость реальности, замечая призрачный отблеск, выглядывающий из-под ее тонкой вуали. Таким образом, он сможет лучше применить свою теорию сюрреализма, основанную на эфемерности переживания реальности внутри самой реальности.

The narrator, named André, ruminates on a number of Surrealist principles, before ultimately commencing (around a third of the way through the novel) on a narrative account, generally linear, of his brief ten day affair with the titular character Nadja. She is so named "because in Russian it's the beginning of the word hope, and because it's only the beginning", but her name might also evoke the Spanish "Nadie", which means "no one". The narrator becomes obsessed with this woman with whom he, upon a chance encounter while walking through the street, strikes up conversation immediately. He becomes reliant on daily rendezvous, occasionally culminating in romance (a kiss here and there). His true fascination with Nadja, however, is her vision of the world, which is often provoked through a discussion of the work of a number of Surrealist artists, including himself. While her understanding of existence subverts the rigidly authoritarian quotidian, it is later discovered that she is mad and belongs in a sanitarium. After Nadja reveals too many details of her past life, she in a sense becomes demystified, and the narrator realizes that he cannot continue their relationship. In the remaining quarter of the text, André distances himself from her corporeal form and descends into a meandering rumination on her absence, so much so that one wonders if her absence offers him greater inspiration than does her presence. It is, after all, the reification and materialization of Nadja as an ordinary person that André ultimately despises and cannot tolerate to the point of inducing tears. There is something about the closeness once felt between the narrator and Nadja that indicated a depth beyond the limits of conscious rationality, waking logic, and sane operations of the everyday. There is something essentially "mysterious, improbable, unique, bewildering" about her; this reinforces the notion that their propinquity serves only to remind André of Nadja's impenetrability. Her eventual recession into absence is the fundamental concern of this text, an absence that permits Nadja to live freely in André's conscious and unconscious, seemingly unbridled, maintaining her paradoxical role as both present and absent. With Nadja's past fixed within his own memory and consciousness, the narrator is awakened to the impenetrability of reality and perceives a particularly ghostly residue peeking from under its thin veil. Thus, he might better put into practice his theory of Surrealism, predicated on the dreaminess of the experience of reality within reality itself.

Цитаты

Не люблю ли я её? Когда я рядом с ней, я приближаюсь к тому, что близко ей. "Красота будет мучительной, или её не будет вовсе." "Он не может войти, и не входит." "Я должен ответить, что ничего об этом не знаю, и что в подобных делах, как мне кажется, единственное, что дано – это право свидетельствовать." "Ты никогда не увидишь эту звезду так, как вижу её я. Ты не понимаешь: это сердце бессердечного цветка."