Введение

Литературный мотив

Готический двойник – это литературный мотив, относящийся к разделенной личности персонажа. Тесно связанный с Двойником, впервые появившимся в романе 1796 года «Зибенкес» Иоганна Пауля Рихтера, образ двойника возник в готической литературе в конце XVIII века в связи с возрождением интереса к мифологии и фольклору, исследующим понятия двойственности, такие как фетч в ирландском фольклоре – двойник члена семьи, часто предвещающий скорую смерть. Значительные изменения в готической литературе произошли в конце XVIII и начале XIX веков, когда зло перестало быть локализованным в физическом месте, например, в замке с привидениями, и начало обитать в разуме персонажей, которых часто называли «преследуемыми». Примеры использования мотива готического двойника в текстах XIX века включают роман Шарлотты Бронте «Джейн Эйр» (1847) и рассказ Шарлотты Перкинс Гилман «Желтые обои» (1892), использующие этот мотив для размышлений о гендерном неравенстве в викторианскую эпоху. Ярким примером является злой механический двойник, изображенный в немецком экспрессионистском фильме Фрица Ланга «Метрополис» (1927). Тексты этого периода также заимствуют мотив готического двойника из более ранней литературы, например, готический роман Дафны дю Морье «Ребекка» (1938), который использует удвоение, присутствующее в «Джейн Эйр». Период с 1750 по 1830 год известен как «готическое и кельтское возрождение», в течение которого ирландский, шотландский и валлийский фольклор, ранее ассимилированный британской литературой в результате колониальной экспансии, начал влиять на развитие готического жанра. Например, макасамаил – двойник родственника или друга, появление которого ночью считалось предзнаменованием смерти согласно ирландским и шотландским суевериям. В начале XIX века начали появляться рассказы о встречах с фетчами. В примечании к роману, впервые вводящему этот термин, доппельгангер определяется как «название для людей, которые видят самих себя». В отличие от сверхъестественного фетча в кельтском фольклоре, в «Зибенкесе» доппельгангер изначально не является сверхъестественным привидением или галлюцинацией, а другом Зибенкаса, Лейбгебером, который очень похож на него, за исключением хромоты. В результате мотив двойника широко использовался в викторианском хорроре для исследования изначальной тьмы человечества, а не только присутствия внешних источников зла. Он заключен на чердаке Торнфилд-холла из-за недиагностированного психического расстройства. Это удвоение между личностями Джейн и Берты используется для того, чтобы оспорить общепринятые роли женщин в отношении брака и сексуальности в викторианскую эпоху. В романе Бронте меняет типичное использование образа двойника, помещая мотив в бытовой, а не сверхъестественный контекст, что затрагивает вопросы брака, поскольку Джейн становится второй женой мистера Рочестера, заменяя его первую жену, Берту Мейсон.

Эта цитата использует мотив зеркала, часто встречающийся в готической литературе XIX века. В повести врач доктор Генри Джекилл изобретает лекарство, позволяющее разделить хорошие и плохие стороны личности, превращаясь в злого и гротескного мистера Хайда при приеме препарата. Важно отметить, что превращение доктора Джекилла в его злого двойника не является сверхъестественным, а скорее результатом научного эксперимента, отражающего растущий интерес к науке и психологии в XIX веке. Однако, подобно чудовищному творению в «Франкенштейне» Мэри Шелли, эта амбиция научного открытия и прогресса имеет катастрофические последствия для доктора Джекилла, поскольку он поглощен злом внутри себя. Повесть Стивенсона предполагает, что попытки разрешить тайны человеческой природы с помощью науки обречены на провал, поскольку доктор Джекилл не может контролировать злую сторону своей личности, и его эксперимент в конечном итоге терпит неудачу. В повести также затрагивается тема осознания наркотической зависимости, возникшая в конце XIX века, которая рассматривалась как умственный и моральный недостаток, связанный с погоней за пороком. Мистер Хайд представлен в повести как воплощение зависимости – разрушительная и злая фигура, сеющая хаос в жизни доктора Джекилла и приводящая его к самоубийству. Некоторые интерпретации утверждают, что мистер Хайд – это не реальная личность, а галлюцинация доктора Джекилла, вызванная его зависимостью от наркотиков и девиантным поведением, приведшим к психологическим травмам.

Желтая обойная бумага (1892)

В готическом рассказе Шарлотты Перкинс Гилман «Желтые обои» используется мотив двойничества для исследования влияния патриархальной власти на свободу женщин. «Желтые обои» являются примером поджанра женской готики, использующего мотив двойничества для выявления фрагментированной и разделенной идентичности, которую женщины испытывают в результате социальных ограничений в XIX веке. Написанная в эпистолярной форме в виде серии дневниковых записей, история рассказывается от лица женщины, заключенной в изолированном особняке для выздоровления после послеродовой депрессии, за которой ухаживает ее муж-врач, который часто преуменьшает значимость ее болезни, считая ее выдумкой. Отсылая к заключению Берты Мейсон на чердаке в «Джейн Эйр», рассказчица «Желтых обоев» также ограничена комнатой на верхнем этаже особняка, где есть ярко-желтые обои с арабским узором, которыми она становится все более одержима, проводя часы, пытаясь разобраться в запутанном рисунке. Рассказчица начинает испытывать галлюцинации, в которых за обоями ползает женская фигура и трясет их, словно пытаясь вырваться на свободу, что показано в следующих цитатах: «На этих обоях есть своего рода подрисунок в другом оттенке, особенно раздражающий, потому что его можно увидеть только при определенном освещении и то нечетко. Но в тех местах, где он не выцвел и где солнце падает именно так, – я вижу странную, провокационную, бесформенную фигуру, которая, кажется, прячется за этим глупым и броским основным узором». «Слабая фигура за узором, казалось, трясла его, словно хотела выбраться». Шизофренические галлюцинации рассказчицы – метафора ее разделенной идентичности, контролируемой авторитетом мужа, где женщина за обоями символизирует ее подавленное «я», заключенное в патриархальные институты брака и материнства. В конце истории рассказчица начинает отождествлять себя с фигурой за обоями, так что их идентичности сливаются и становятся неразличимы, подтверждая, что фигура представляет ее подавленную двойницу. Это проявляется, когда рассказчица запирается в комнате и срывает обои со стен, пытаясь освободить заключенную женщину, и готовит веревку, чтобы связать ее, когда она выйдет из-за обоев: «У меня здесь веревка, которую даже Дженни не нашла. Если эта женщина выберется и попытается убежать, я могу ее связать!» Это утверждение указывает на то, что рассказчица все еще воспринимает себя и женщину как отдельных людей, планируя ее связать, однако это различие вскоре стирается, когда ей удается сорвать обои. Следующие цитаты демонстрируют окончательное слияние идентичностей между рассказчицей и женщиной за обоями, в результате которого ее подавленное «я» освобождается: «Мне не нравится смотреть в окна – там так много этих ползучих женщин, и они ползут так быстро. Интересно, все ли они выходят из этих обоев, как я? Но теперь я надежно привязана моей хорошо спрятанной веревкой. Думаю, мне придется возвращаться за узор, когда наступит ночь, и это тяжело!» «Я вырвалась, наконец, – сказала я, – вопреки вам и Джейн. И я содрала почти все обои, так что вы не сможете меня вернуть!» Это исследуется в борьбе безымянной рассказчицы, которая, после импульсивного брака с аристократом Максимом де Винтером, испытывает чувство неполноценности, пытаясь соответствовать репутации его покойной жены Ребекки. По мере развития романа рассказчица становится все более одержима призрачной памятью о Ребекке, которую она считает воплощением идеальной жены. Подобно двойственности жен в «Джейн Эйр», «Ребекка» сосредоточена на двойственности идентичностей между робкой и послушной второй женой и мятежной первой женой Ребеккой, воплощая в себе бунтарство и свободу, которых рассказчица не может достичь в браке с Максимом. Эта двойственность представлена с помощью мотива зеркала, как и в «Джейн Эйр», что видно из следующей цитаты, где рассказчица видит себя Ребеккой во сне: «Я встала и подошла к зеркалу. На меня смотрело лицо, которое не было моим. Оно было очень бледным, очень красивым, обрамленным облаком темных волос. Глаза сузились и улыбнулись. Губы разомкнулись. Лицо в зеркале смотрело на меня и смеялось. Максим расчесывал ей волосы. Он держал ее волосы в руках, и, расчесывая, медленно скручивал их в толстую веревку. Она извивалась, как змея, и он схватил ее обеими руками, улыбнулся Ребекке и обернул вокруг ее шеи».

Метрополис (1927)

Немецкий экспрессионистский фильм "Метрополис" режиссера Фрица Ланга использует мотив механического двойника, чтобы отразить обеспокоенность растущим влиянием технологий в Веймарской республике Германии. Фильм изображает иерархическое общество, где доминируют технологии, а рабочие низшего класса живут под землей и управляют механизмами, обеспечивая функционирование города наверху. Фильм раскрывает дегуманизацию, которой подвергаются представители низшего класса, поскольку рабочие представлены как часть самой машины через их синхронизированные, ритмичные движения. Это подчеркивается, когда ученый Ротванг создает злого робота-двойника персонажа Марии – материнской фигуры, напоминающей Мадонну, символизирующей чистоту, доброту и освобождение от угнетающих классовых иерархий. Роботизированный двойник Марии является ее демонической противоположностью, воплощающей распущенность и хаос, что проявляется в темном макияже глаз, отличающем ее от чистоты настоящей Марии, и в сцене, где робот Мария исполняет соблазнительный танец в ночном клубе "Йошивара" перед мужской аудиторией, смотрящей на нее с вожделением. В то время как Мария символизирует Мадонну, ее кибернетический двойник символизирует Вавилонскую блудницу, подчеркивая дихотомию девственницы и блудницы, которой часто подвергаются женщины в литературе. "Метрополис" отражает возникший в XX веке интерес к созданию искусственного человека с помощью науки и технологий, но одновременно выражает страх перед киборгом как перед чудовищным "другим" человечества.

Черный лебедь (2010)

В психологическом триллере Даррена Аронофски "Черный лебедь" используется мотив готического двоемирия для изображения падения главной героини Нины Сайерс в безумие, вызванного крайним перфекционизмом и конкуренцией в нью-йоркском балетном мире. Нина одержима получением роли Одетты/Одилы в балетной постановке "Лебединое озеро" Чайковского, доводя себя до физических и психологических пределов в стремлении к идеальному художественному совершенству. Соперница Нины, Лили, предстает как ее альтер эго или темная сторона, символизирующая подавленные аспекты ее личности, такие как сексуальность. Нина стремится сыграть Одетту, белого лебедя, воплощающего чистоту, в то время как Лили играет Одиль, злого черного лебедя и темного двойника Одетты. Костюмы в фильме подчеркивают двойственность Нины и Лили: в начале фильма Нина носит детскую одежду белого и розового цветов, а Лили – черную. По мере того как Нина все больше погружается в личность Лили, она начинает носить более темную одежду, что видно в сцене, где Нина надевает черное белье Лили, когда они вместе идут в ночной клуб, принимая разгульный и сексуальный образ жизни, который она прежде подавляла. Тонкие отсылки к мотиву готического двоемирия также присутствуют в фильме в виде фрагментированных отражений Нины в зеркалах и встреч с собственными двойниками на улице, в ванной и в спальне. Раздвоение личности Нины, между Черным и Белым лебедями, приводит к разрушительным последствиям в финале фильма: в гримерке, перед выступлением, она видит галлюцинацию, будто Лили отбирает у нее роль Королевы Лебедей, и наносит двойнику удар осколком зеркала, лишь затем осознав, что ранила себя.

"Мы" (2019)

В фильме ужасов Джордана Пила «Мы» рассказывается о семье Уилсон, отдыхающей у пляжа Санта-Крус, в чей дом вторгаются четверо незнакомцев – их точные двойники, одетые в красные комбинезоны и вооруженные большими ножницами. Эти двойники называются «Отверженные», это класс изгоев, живущих в подземных туннелях и планирующих занять место своих соотечественников из среднего класса, живущих на поверхности. «Отверженные» воплощают в себе темную «другую сторону» или менталитет «мы против них», который лежит в основе социального неравенства в Америке. Они также символизируют страх, ненависть, дегуманизацию и негативные стереотипы, которые люди с высоким социально-экономическим статусом проецируют на представителей низших классов, особенно на афроамериканцев. Расовое неравенство – одна из ключевых тем фильма, показанная в попытках афроамериканской семьи Уилсон конкурировать со статусом семьи Тайлер, состоящей из белых. Обе семьи принадлежат к среднему классу, и отцы, Гейб Уилсон и Джош Тайлер, работают в одной и той же компании, однако семья Тайлер обладает более высоким экономическим положением благодаря расовым привилегиям. Это демонстрируется в сцене, где Гейб покупает подержанную лодку, пытаясь соперничать с частной яхтой Джоша. «Отверженные» также используются для того, чтобы показать, как расизм создает раздвоенную идентичность или внутренний конфликт у афроамериканцев, из-за разницы между тем, как они воспринимают себя сами, и тем, как их видят белые люди. Пока семья Уилсон пытается вести обычный образ жизни среднего класса и соответствовать статусу семьи Тайлер, вторжение «Отверженных» – их гротескных, рычащих двойников – представляет собой тень скрытых расовых предубеждений и раскрывает то, как их воспринимают другие, как чудовищных нарушителей, вторгающихся в социальный и экономический класс, обычно недоступный для цветных людей. По мере развития событий, Биолог описывает себя уже не как биолога, а как нечто новое, утверждая, что она видит «совсем другими глазами». Этот прием готического удвоения уникален тем, что он также связан с эпохой антропоцена и так называемой антропоценовой литературой или жанром антропоцена. В отличие от физического двойника, отделенного от нее, удвоение Биолога носит исключительно психологический и внутренний характер: микроскопические бактерии Зоны X изменяют ее и проецируют изменения обратно на нее. Это приводит к расколу в личности Биолога между ее «человеческой» идентичностью и тем, как она воспринимает мир и окружающую среду. Позже в романе, когда Биолог находит и читает дневник своего покойного мужа, она замечает его рассказ о встрече с кем-то, кто не был им, но был на него похож, выходящим из Башни. Этот двойник, физическое воплощение готического мотива удвоения, предположительно вернулся из Зоны X вместо ее мужа, и предполагается, что это способ, которым Зона X защищается от людей. Преобразуя людей, пересекающих ее границы, и отправляя двойников вместо них, Зона X продолжает выживать и расти с каждым годом. Мотив готического удвоения, используемый в «Аннигиляции», также тесно связан с реальными и новыми научными открытиями в области бактериологии и ДНК. В книге «Искусство жизни на поврежденной планете: призраки и монстры антропоцена» описывается, как исследования горизонтального переноса ДНК показали, что «генетический материал бактерий иногда оказывается в организмах жуков, грибков – в тлях и человека – в малярии», и что лишь около половины клеток в организме человека содержат так называемый «человеческий геном». Сопоставляя эти научные прорывы с тем, как мотив удвоения представлен в «Аннигиляции», можно сказать, что в романе удвоение используется как инструмент для демонстрации взаимосвязи между человеком и окружающей средой, а также для утверждения, что окружающая среда может обладать большей властью и контролем над человеком, чем считалось ранее.