Введение

Термин "картезианская лингвистика" был придуман Ноамом Чомски в его книге "Картезианская лингвистика: глава в истории рационалистической мысли" (1966). Прилагательное "картезианский" относится к Рене Декарт, известному философу 17-го века. Наряду с Декартом, Чомский исследует другие примеры рационалистической мысли в лингвистике 17-го века, в частности, "Грамматику Порт-Рояля" (1660), которая предвещает некоторые из его собственных идей относительно универсальной грамматики. Чомский прослеживает развитие лингвистической теории от Декарта до Вильгельма фон Гумбольдта, то есть от периода Просвещения непосредственно до романтизма. Согласно Чомскому, центральная доктрина картезианской лингвистики заключается в том, что общие черты грамматической структуры общие для всех языков и отражают определенные фундаментальные свойства ума. Книга была написана с целью углубить "наше понимание природы языка и психических процессов и структур, лежащих в основе его использования и приобретения". Чомский хотел пролить свет на эти основные структуры человеческого языка, а затем, можно ли вывести природу организма из его языка. Книга Чомского получила в основном неблагоприятные отзывы. Критики утверждали, что "картезианская лингвистика" не удается как как методологическая концепция, так и как историческое явление. Они утверждают, что Чомский делает ложные интерпретации классической философии, и что, несмотря на его утверждения, его идея не представляет традицию рационалистической философии.

Человек против зверя

Некоторые механические факторы языковой функции, такие как реакция на стимулы, очевидны как у людей, так и у животных; однако, Чомски приводит несколько картезианских экспериментов 17-го века, которые показывают, что творческий аспект языка специфичен только для людей. Это, по сути, картезианская теория производства языка. Чомски пишет: "Одним из основных вкладов того, что мы называем "картезианской лингвистикой", является наблюдение за тем, что человеческий язык в его нормальном использовании свободен от контроля над независимо идентифицируемыми внешними стимулами или внутренними состояниями и не ограничен никакой практической коммуникативной функцией, в отличие, например, от псевдоязыка животных". "Кратко говоря, "язык" животных полностью остается в пределах механического объяснения, как это было задумано Декартом и Кордемоем", и творческий аспект языка - это то, что отделяет людей от животных.

Свобода от инстинкта

Философские подтексты пронизывают теорию Картеса. Одним из примеров этого является идея о том, что свобода от инстинкта и от контроля стимулов является основой того, что мы называем "человеческим разумом". Слабость инстинкта - это естественное преимущество человека, то, что делает его разумным существом. "С такой концепции языка, это всего лишь короткий шаг к ассоциации творческого аспекта использования языка с истинным художественным творчеством". Другими словами, "поэтическое качество обычного языка происходит от его независимости от непосредственной стимуляции и его свободы от практических целей", по сути, предмет, который коррелирует с философией Картеза.

Универсальность

Чомский проводит параллели с теориями мыслителей Просвещения Гумбольдта, Гёте и Гердера, выдвигая их в качестве исследователей, которые искали универсальный порядок и демонстрируют тенденцию картезианского мышления к распространению в различных областях академической жизни. Усилия Гумбольдта по раскрытию органической формы языка, как и многие из цитируемых экспериментов, помещаются в контекст современной лингвистики, чтобы показать различия между картезианской моделью лингвистики и современной моделью лингвистики и проиллюстрировать вклад первой в последнюю. Еще одним аспектом этой универсальности является генеративная грамматика, подход Чомского, который является одним конечным, повсеместным аспектом языка, который обеспечивает "органическое единство", о котором писал Гумбольдт. Также Гумбольдтианская идея заключается в том, что силы, порождающие язык и мысль, являются одним и тем же.

Глубокая структура против поверхностной

"Следуя фундаментальному различию между телом и разумом, картезианская лингвистика характеристически предполагает, что язык имеет два аспекта", а именно, звук / характер лингвистического знака и его значение. Семантическая и фонетическая интерпретация могут быть не идентичны в картезианской лингвистике. Глубокие структуры часто представлены только в уме (зеркало мысли), в отличие от поверхностных структур, которые не являются таковыми. Глубокие структуры меньше различаются между языками, чем поверхностные. Например, трансформационные операции, дающие поверхностные формы латыни и французского языка, могут скрывать общие черты их глубоких структур. Чомский предлагает: "В многих отношениях мне кажется довольно точным, что теория трансформационной генеративной грамматики, как она развивается в текущей работе, по сути является современной и более явной версией теории Порт-Рояля".

Резюме грамматики Порт-Рояля

Грамматика Порт-Рояля часто цитируется в Картезианской лингвистике как пример Картезианской лингвистической философии. "Стение имеет внутренний ментальный аспект (глубокую структуру, которая передает его значение) и внешний, физический аспект как звуковая последовательность". Чомский утверждает, что лингвисты из Порт-Рояля разработали теорию глубоких и поверхностных структур, которая отвечает формальным требованиям теории языка. Чомский описывает его в современных терминах как "базовую систему, которая генерирует глубокие структуры и трансформационную систему, которая наносит на карту эти структуры в поверхностные", по сути, это форма трансформационной грамматики, схожая с современными теориями.

Прошлое и настоящее

Чомский связывает прошлое с настоящим, заявив, что с точки зрения современной лингвистической теории характеристика и открытие глубоких структур абсурдно, в соответствии с современным изучением и количественной оценкой таких вещей, как "лингвистический факт" и "соответствия звукового значения". В любом случае, традиционные попытки разобраться с теорией глубокой и поверхностной структуры были безуспешными. Идея Декарта о языке заключается в том, что это форма самовыражения, а не просто общение Современная лингвистика не занималась, или, скорее, не полностью признала проблемы, поднятые философией Декарта. Они были заглавлены как ненужные проблемы общепринятой теории. Еще одним аспектом картографической лингвистики является "необходимость дополнения описательных утверждений рациональным объяснением", чтобы квалифицироваться как истинная наука. Чомский утверждает, что чрезмерная рациональность и приоризм были распространены в период Просвещения и что в картезианском анализе глубокой структуры отсутствует великая, лежащая в основе гипотеза об общей природе языка.

"Общие понятия" (Герберт Чербери, "De Veritate" (1624))

Они относятся к "врожденным способностям" или определенному "естественному инстинкту", который "учит нас природе, способу и объему того, что мы должны услышать, надеяться или желать" (Чербери). Эти скрытые понятия активируются только при помощи внешнего стимула. Чомский утверждает, что этот акцент на врожденной и психологической доктрине как предшественник опыта и знания типичен для картезианской лингвистики, наряду с требованием внешнего стимула для активации скрытой функции доктрины.

Прием и развитие

Чомский провел исследование по картографической лингвистике, будучи членом Американского совета научных обществ; после этого большое количество предметов было представлено на семинарах Кристиана Гаусса в Принстонском университете в 1965 году. С момента публикации "Картезианской лингвистики" историю Чомского критиковали как искусственную предшественницу его собственных идей, в основном сформулированных в контексте психологического бихевиоризма 1950-х годов. Книга была "широко и справедливо расценена как радикальная неудача", которая не смогла претендовать на место Чомского среди классиков философии. Чомский ответил своим критикам и защитил обоснованность своей концепции, дополнительно разрабатывая свою историческую перспективу. Книга была переиздана Джеймсом МакГилвреем в 2002 и 2009 годах с небольшими изменениями и длинными введениями. Новые обзоры неизменно указывают на предыдущую критику, которая осталась без ответа, предполагая, что вводные эссе также не убедили.