Философия истории: Аналитические и спекулятивные подходы.

Введение

Философия истории – это философское исследование истории как дисциплины. Термин был введен французским философом Вольтером. В современной философии сформировалось различие между спекулятивной и критической философией истории, которую теперь именуют аналитической. Разделение между этими подходами можно приблизительно сравнить, по аналогии и под влиянием региональных и академических традиций, с разрывом в приверженностях между аналитической и континентальной философией или (очень условно) между позитивизмом и нигилизмом, где аналитический подход является прагматичным, а спекулятивный – более тесно связан с метафизикой (или антиметафизикой) определяющих сил, таких как язык, или феноменологией восприятия на уровне основополагающих предпосылок. На практическом уровне аналитический подход подвергает сомнению смысл и цель исторического процесса, в то время как спекулятивный подход изучает основания и следствия истории и исторического метода. Наименования этих направлений восходят к разграничению, предложенному К.Д. Бродом между критической и спекулятивной философией. Противоречия между этими подходами отчетливо проявляются в разногласиях между Юмом и Кантом в вопросе о причинности. Юма и Канта, если смотреть на них в ретроспективе – с долей экспрессивного анахронизма – можно рассматривать как представителей аналитического и спекулятивного подходов соответственно. Историки, такие как Фуко или Ханна Арендт, которых чаще называют теоретиками или философами, чем историками, в большей степени соотносятся со спекулятивным подходом, тогда как традиционная академическая историография склоняется к аналитическим и нарративным методам.

Происхождение

В своей «Поэтике» Аристотель (384–322 до н.э.) утверждал о превосходстве поэзии над историей, поскольку поэзия говорит о том, что должно или необходимо быть истинным, а не просто о том, что есть истина. Геродот, современник Сократа в V веке до н.э., порвал с гомеровской традицией передачи повествования из поколения в поколение в своем труде «Исследования» (древнегреч. Ἱστορίαι; Istoríai), также известном как «История». Геродот, считающийся некоторыми первым систематическим историком, а позднее и Плутарх (46–120 н.э.) свободно сочиняли речи для своих исторических персонажей и выбирали исторические темы с целью нравственного совершенствования читателя. История должна была преподавать достойные примеры для подражания. Предположение о том, что история «должна преподавать достойные примеры», повлияло на то, как писатели создавали исторические труды. От классической эпохи до эпохи Возрождения фокус историков колебался между темами, призванными улучшить человечество, и стремлением к фактической точности. История в основном состояла из агиографий монархов и эпической поэзии, описывающей героические деяния, такие как «Песнь о Роланде» — о битве при Ронсевальском ущелье (778) во время первого похода Карла Великого по завоеванию Пиренейского полуострова. В XIV веке Ибн Халдун, которого Джордж Сартон считал одним из первых философов истории, подробно изложил свою философию истории и общества в своем «Мукаддиме» (1377). Его работа представляет собой кульминацию более ранних трудов средневековых исламских социологов в области исламской этики, политологии и историографии, таких как работы аль-Фараби (ок. 872 – ок. 950), Ибн Мискавейха, аль-Давани и Насир ад-Дина ат-Туси (1201–1274). Ибн Халдун часто критиковал «пустое суеверие и некритическое принятие исторических данных». Он ввел научный метод в философию истории (который Давуд считает «совершенно новым для своего времени») и часто называл его своей «новой наукой», которая теперь ассоциируется с историографией. Его исторический метод также заложил основу для изучения роли государства, коммуникации, пропаганды и систематической предвзятости в истории, а также взгляды Пола Кеннеди (1945–), который рассматривал человеческое прошлое как серию повторяющихся подъемов и падений. Шпенглер, как и Баттерфилд, писавший в ответ на кровавую бойню Первой мировой войны 1914–1918 годов, полагал, что цивилизация входит в эпоху кесаризма после смерти ее души. Шпенглер считал, что душа Запада мертва и что кесаризм неминуемо наступит.

In his Poetics, Aristotle (384–322 BCE) maintained the superiority of poetry over history because poetry speaks of what ought or must be true rather than merely what is true. Herodotus, a fifth century BCE contemporary of Socrates, broke from the Homeric tradition of passing narrative from generation to generation in his work "Investigations" (Ancient Greek: Ἱστορίαι; Istoríai), also known as Histories. Herodotus, regarded by some as the first systematic historian, and, later, Plutarch (46–120 CE) freely invented speeches for their historical figures and chose their historical subjects with an eye toward morally improving the reader. History was supposed to teach good examples for one to follow. The assumption that history "should teach good examples" influenced how writers produced history. From the Classical period to the Renaissance, historians' focus alternated between subjects designed to improve mankind and a devotion to fact. History was composed mainly of hagiographies of monarchs and epic poetry describing heroic deeds such as The Song of Roland—about the Battle of Roncevaux Pass (778) during Charlemagne's first campaign to conquer the Iberian peninsula. In the fourteenth century, Ibn Khaldun, whom George Sarton considered one of the first philosophers of history, discussed his philosophy of history and society in detail in his Muqaddimah (1377). His work represents a culmination of earlier works by medieval Islamic sociologists in the spheres of Islamic ethics, political science, and historiography, such as those of al Farabi (c. 872 – c. 950), Ibn Miskawayh, al Dawani, and Nasir al Din al Tusi (1201–1274). Ibn Khaldun often criticized "idle superstition and uncritical acceptance of historical data". He introduced a scientific method to the philosophy of history (which Dawood considers something "totally new to his age") and he often referred to it as his "new science",
which is now associated with historiography. His historical method also laid the groundwork for the observation of the role of the state, communication, propaganda, and systematic bias in history. and Paul Kennedy (1945– ), who conceived the human past as a series of repetitive rises and falls. Spengler, like Butterfield, when writing in reaction to the carnage of the First World War of 1914–1918, believed that a civilization enters upon an era of Caesarism
after its soul dies. Spengler thought that the soul of the West was dead and that Caesarism was about to begin.

Философия причинности

Повествовательные и причинные подходы к истории часто противопоставляются или даже рассматриваются как взаимоисключающие, однако их также можно понимать как взаимодополняющие. Некоторые философы истории, такие как Артур Данто, утверждают, что "объяснения в истории и в других областях" описывают "не просто событие – нечто, что происходит, а изменение". Как и многие практикующие историки, они рассматривают причины как пересекающиеся действия и комплексы действий, приводящие к "более масштабным изменениям". По словам Данто, определить "какие элементы сохраняются в процессе изменения" "относительно просто", когда речь идет о "смене установки" отдельного человека, но "значительно сложнее и метафизически проблематичнее", когда мы рассматриваем такие изменения, как, скажем, распад феодализма или возникновение национализма. Значительная часть исторических дискуссий о причинах сосредоточена на взаимосвязи коммуникативных действий с другими видами деятельности, единичных и повторяющихся действий, а также действий, структур действий или групповых и институциональных контекстов и более широких комплексов условий. Джон Гэддис, опираясь на Марка Блоха, различает исключительные и общие причины, а также "обычные" и "выразительные связи" в причинно-следственных отношениях: "при анализе событий в Хиросиме 6 августа 1945 года мы придаем большее значение приказу президента Трумэна сбросить атомную бомбу, чем решению военно-воздушных сил выполнить этот приказ". Он также указал на различие между непосредственными, промежуточными и отдаленными причинами. Кристофер Ллойд, со своей стороны, выделяет четыре "общие концепции причинности", используемые в истории: "метафизически идеалистическая концепция, утверждающая, что явления Вселенной являются продуктами или эманациями от всемогущего существа или конечной причины"; "эмпирическая (или юмовская) концепция регулярности, основанная на представлении о причинности как о постоянном сочетании событий"; "функциональная/телеологическая/консеквенциалистская концепция", которая "ориентирована на цель, то есть цели выступают в качестве причин"; и "реалистический, структуралистский и диспозиционный подход, рассматривающий реляционные структуры и внутренние предрасположенности как причины явлений". Существуют разногласия относительно степени детерминированности истории. Некоторые утверждают, что география, экономические системы или культура устанавливают законы, предопределяющие исторические события. Другие рассматривают историю как последовательность взаимосвязанных процессов, воздействующих друг на друга. Даже сторонники детерминизма не исключают, что время от времени происходят катаклизмы, меняющие ход истории. Однако их основная позиция заключается в том, что такие события редки и что даже, казалось бы, масштабные потрясения, такие как войны и революции, часто оказывают лишь временное воздействие на эволюцию общества.

Narrative and causal approaches to history have often been contrasted or even opposed to one another, yet they can also be viewed as complementary. Some philosophers of history such as Arthur Danto have claimed that "explanations in history and elsewhere" describe "not simply an event—something that happens—but a change". Like many practicing historians, they treat causes as intersecting actions and sets of actions which bring about "larger changes", in Danto's words: to decide "what are the elements which persist through a change" is "rather simple" when treating an individual's "shift in attitude", but "it is considerably more complex and metaphysically challenging when we are interested in such a change as, say, the break up of feudalism or the emergence of nationalism". Much of the historical debate about causes has focused on the relationship between communicative and other actions, between singular and repeated ones, and between actions, structures of action or group and institutional contexts and wider sets of conditions. John Gaddis has distinguished between exceptional and general causes (following Marc Bloch) and between "routine" and "distinctive links" in causal relationships: "in accounting for what happened at Hiroshima on August 6, 1945, we attach greater importance to the fact that President Truman ordered the dropping of an atomic bomb than to the decision of the Army Air Force to carry out his orders." He has also pointed to the difference between immediate, intermediate and distant causes. For his part, Christopher Lloyd puts forward four "general concepts of causation" used in history: the "metaphysical idealist concept, which asserts that the phenomena of the universe are products of or emanations from an omnipotent being or such final cause"; "the empiricist (or Humean) regularity concept, which is based on the idea of causation being a matter of constant conjunctions of events"; "the functional/teleological/consequential concept", which is "goal directed, so that goals are causes"; and the "realist, structurist and dispositional approach, which sees relational structures and internal dispositions as the causes of phenomena". There is disagreement about the extent to which history is ultimately deterministic. Some argue that geography, economic systems, or culture prescribe laws that determine the events of history. Others see history as a sequence of consequential processes that act upon each other. Even determinists do not rule out that, from time to time, certain cataclysmic events occur to change the course of history. Their main point is, however, that such events are rare and that even apparently large shocks like wars and revolutions often have no more than temporary effects on the evolution of the society.

Философия нейтралитета

Вопрос о нейтралитете касается прежде всего анализа историографии и предвзятости исторических источников. Одним из выдающихся проявлений этого анализа является идея о том, что "историю пишут победители". Гегель использует выражение "Die Weltgeschichte ist das Weltgericht" ("Мировая история – это суд мира", цитата из поэмы Фридриха Шиллера «Отставка», опубликованной в 1786 году) и утверждает, что история судит людей, их действия и мнения. С двадцатого века западные историки отказались от стремления выносить суждения об истории. В своих лекциях, прочитанных в Коллеж де Франс и опубликованных под названием «Общество должно быть защищено», Мишель Фуко утверждает, что победители в социальной борьбе используют свое политическое господство для подавления версии исторических событий побежденного противника в пользу собственной пропаганды, которая может доходить до исторического отрицания. В книге Вольфганга Шивельбуша «Культура поражения» предложен противоположный подход: поражение является мощным стимулом для побежденных к переосмыслению себя, в то время как победитель, уверенный в своей правоте и методах, недовольный высокими потерями и незначительными приобретениями, может оказаться менее креативным и отступить. Вопросы исторического суждения тесно связаны с претензиями на нейтралитет и объективность. Аналитические и критические философы истории спорят о том, должны ли историки выражать суждения об исторических личностях или это нарушит их предполагаемую роль. В целом, позитивисты и неопозитивисты отвергают любые ценностные суждения как ненаучные. Философия истории Гегеля была направлена на философское осмысление мировой истории, на размышление об истории человечества во всей ее пространственной и временной полноте. Эта гегелевская особенность, в отличие от работ историков, заключается в том, что немецкий философ стремился определить телеологию истории, в частности, ее конец и закономерности развития. С этой целью Гегель применил свою философскую систему, как метафизическую, так и логическую, чтобы разработать тезис о том, что история человечества представляет собой рациональный процесс постоянного прогресса к свободе. Согласно гегелевской философии, разум совершил пространственный переход с востока на запад, то есть из Азии в Европу. Гегель утверждает, что этот переход разума проявляется в концепции свободы, которую развивала каждая цивилизация в этих регионах. Таким образом, на востоке – в китайской цивилизации, Индии и различных цивилизациях Месопотамии – свобода принадлежала одному лицу, понимаемому как император, король или королева. Остальные члены этих обществ, по Гегелю, подобны детям под опекой отца. Второй этап этого перехода к свободе преодолел патриархальный уклад. В Греции и Риме свобода принадлежала не только главе государства, но и ограниченному числу людей, отвечавших определенным требованиям, то есть гражданам. Наконец, третий этап – немецко-христианская Европа – достиг уровня осознания свободы, согласно которому она принадлежит не одному или немногим, а всем людям. Реакции на тезис Гегеля были разнообразными. С одной стороны, утверждается, что вклад Гегеля состоит в утверждении философии истории как самостоятельной и формальной дисциплины философии. С другой стороны, утверждается, что философия истории Гегеля является примером тоталитаризма, расизма и евроцентризма – широко обсуждаемой критики.

The question of neutrality concerns itself foremost with analysis of historiography and the biases of historical sources. One prominent manifestation of this analysis is the idea that "history is written by the victors". G. W. F. Hegel adopts the expression "Die Weltgeschichte ist das Weltgericht" ("World history is a tribunal that judges the world", a quote from Friedrich Schiller's poem Resignation, published in 1786) and asserts that history is what judges men and women, their actions, and their opinions. Since the twentieth century, Western historians have disavowed the aspiration to provide a judgement of history. In his Collège de France lectures published as Society Must Be Defended, Michel Foucault posits that the victors of a social struggle use their political dominance to suppress a defeated adversary's version of historical events in favor of their own propaganda, which may go so far as historical negationism. Wolfgang Schivelbusch's Culture of Defeat takes an opposing approach that defeat is a major driver for the defeated to reinvent himself, while the victor, confirmed in his attitudes and methods, dissatisfied by the high losses and paltry gains made, may be less creative and fall back. Related to the issues of historical judgement are those of the pretension to neutrality and objectivity. Analytic and critical philosophers of history have debated whether historians should express judgements on historical figures, or if this would infringe on their supposed role. In general, positivists and neopositivists oppose any value judgement as unscientific. Hegel's philosophy of history aimed for a philosophical reflection on world history, thinking about the history of humanity in all its spatial and temporal breadth. This Hegelian particularity, versus the works of historians, rests on the fact that the German philosopher sought to determine what the teleology of history was, particularly what the end of history was, and how that process would develop. With this end in mind, Hegel applied his philosophical system, both metaphysical and logical, to develop the thesis that the history of humanity consists of a rational process of constant progress towards freedom. According to Hegelian philosophy, reason made a spatial transition from east to west, that is, from Asia to Europe. This transition of reason, says Hegel, is made explicit in the concept of freedom that each civilization developed in these spaces has had. Thus, in the east, the Chinese civilization, India, and the various civilizations of Mesopotamia were characterized by considering that freedom belonged to a single subject, that person being understood as the emperor or empress, the king or queen. The rest of the individuals in these civilizations are, according to Hegel, like children under the tutelage of a father. The second stage of this transition of freedom overcame the paternal stage. Greece and Rome, civilizations where freedom no longer belonged only to the head of the state, but also to a limited number of people who met certain requirements, that is, the citizens. Finally, the third stage, German Christian Europe, reached a level of consciousness about freedom that maintains that it no longer belonged to one or a few; on the contrary, freedom was good for all human beings. The reactions that Hegel's thesis generated have been diverse. On the one hand, it is argued that Hegel's contribution consisted of consolidating the philosophy of history as an independent and formal discipline of philosophy. On the other hand, it is argued that Hegel's philosophy of history is an example of totalitarianism, racism, and Eurocentrism, widely debated criticisms.

Томас Карлайл

После Гегеля, который настаивал на роли великих людей в истории, со своим знаменитым высказыванием о Наполеоне: «Я видел Дух на его коне», Томас Карлайл утверждал, что история – это биография немногих центральных личностей, героев, таких как Оливер Кромвель или Фридрих Великий, писав: «История мира – не что иное, как биография великих людей». Его понимание героев включало не только политических и военных деятелей, основателей или ниспровергателей государств, но и художников, поэтов, теологов и других культурных лидеров. Его история великих людей, гениев, стремилась упорядочить перемены через призму величия. Явных защитников позиции Карлайла было немного с конца двадцатого века. Большинство философов истории полагают, что движущие силы истории лучше всего описываются с более широкой перспективы, чем та, которую он использовал для своих портретов. А. К. Данто, например, писал о важности личности в истории, но расширил определение, включив в него социальных индивидуумов, определяемых как «индивидуумы, которые мы можем предварительно охарактеризовать как содержащие отдельных людей в качестве своих частей. Примерами социальных индивидуумов могут служить социальные классы [...], национальные группы [...], религиозные организации [...], крупномасштабные события [...], крупномасштабные социальные движения [...] и т.д.». Теория великих людей в истории была наиболее популярна среди профессиональных историков в девятнадцатом веке; известным трудом этой школы является одиннадцатое издание «Энциклопедии Британника» (1911), содержащее пространные и подробные биографии великих людей истории. См., например, биографию Аттилы Гунна периода Великого переселения народов. После марксистского понимания материалистической истории, основанной на классовой борьбе, которое впервые обратило внимание на важность социальных факторов, таких как экономика, в развитии истории, Герберт Спенсер писал: «Вы должны признать, что возникновение великого человека зависит от долгой цепи сложных влияний, породивших расу, в которой он появляется, и социального состояния, в которое эта раса медленно выросла. Прежде чем он сможет преобразовать свое общество, общество должно создать его».

After Hegel, who insisted on the role of great men in history, with his famous statement about Napoleon, "I saw the Spirit on his horse", Thomas Carlyle argued that history was the biography of a few central individuals, heroes, such as Oliver Cromwell or Frederick the Great, writing that "The History of the world is but the Biography of great men." His view of heroes included not only political and military figures, the founders or topplers of states, but artists, poets, theologians and other cultural leaders. His history of great men, of geniuses, sought to organize change in the advent of greatness. Explicit defenses of Carlyle's position have been rare since the late twentieth century. Most philosophers of history contend that the motive forces in history can best be described only with a wider lens than the one he used for his portraits. A. C. Danto, for example, wrote of the importance of the individual in history, but extended his definition to include social individuals, defined as "individuals we may provisionally characterize as containing individual human beings amongst their parts. Examples of social individuals might be social classes [. . ], national groups [. . ], religious organizations [. . ], large scale events [. . ], large scale social movements [. . ], etc." The great man theory of history was most popular with professional historians in the nineteenth century; a popular work of this school is the Encyclopædia Britannica Eleventh Edition (1911), which contains lengthy and detailed biographies about the great men of history. See, for example, the biography of Attila the Hun of the Migrations Period. After Marx's conception of a materialist history based on the class struggle, which raised attention for the first time to the importance of social factors such as economics in the unfolding of history, Herbert Spencer wrote "You must admit that the genesis of the great man depends on the long series of complex influences which has produced the race in which he appears, and the social state into which that race has slowly grown. . Before he can remake his society, his society must make him."

Контекстные теории

Уже в XVIII веке философы стали обращать внимание на контекстуальные факторы, влияющие на ход истории. Историки школы «Анналы», основанной в 1929 году Люсьеном Февром и Марком Блохом, стали важной вехой в переходе от истории, сосредоточенной на отдельных личностях, к изучению географии, экономики, демографии и других социальных сил. Исследования Фернана Браделя о Средиземном море как «главного героя» истории и история климата Эммануэля Ле Руа Ладюри были вдохновлены этой школой.

Карл Маркс

Карл Маркс часто считается сторонником экономического детерминизма. Для него социальные институты, такие как религия, культура и политическая система, были лишь побочными продуктами лежащей в основе экономической системы. Однако он не рассматривал историю как полностью предопределённую. В его эссе "Восемнадцатое брюмера Луи Наполеона" содержится наиболее известная формулировка взгляда Маркса на роль личности в истории:

Люди сами творят свою историю, но они творят её не по своему усмотрению; они творят её не в условиях, выбранных ими самими, а в данных обстоятельствах, с которыми они сталкиваются непосредственно и которые унаследованы от прошлого.

Мишель Фуко

Историко-политический дискурс, проанализированный Мишелем Фуко в "Обществе необходимо защищать" (1975–76), рассматривает истину как хрупкий продукт исторической борьбы, впервые концептуализированной как борьба рас – понимаемая не в современном смысле биологической расы, а скорее как борьба народов или наций. Буленвильер, например, был сторонником прав дворянства. Он утверждал, что французское дворянство являлось расовым потомком франков, вторгшихся во Францию (в то время как Третье сословие происходило от завоеванных галлов), и обладало правом на власть в силу права завоевания. Он использовал этот подход для формулирования исторического тезиса о ходе французской политической истории – критики как монархии, так и Третьего сословия. Фуко считает его основателем историко-политического дискурса как политического оружия. В Великобритании этот историко-политический дискурс использовался буржуазией, народом и аристократией как средство борьбы против монархии – например, Эдвард Коук или Джон Лилберн. Во Франции Буленвильер, Николя Фрере, а затем Сийес, Огюстен Тьерри и Курно вновь присвоили себе эту форму дискурса. Наконец, в конце XIX века этот дискурс был воспринят расовыми биологами и евгенистами, которые придали ему современное значение расы и, более того, превратили этот популярный дискурс в государственный расизм в нацизме. Фуко также показывает, что марксисты также использовали этот дискурс, направив его в другое русло, преобразовав эссенциалистское понятие расы в историческое понятие классовой борьбы, определяемое социально структурированной позицией. Это смещение дискурса составляет одну из основ мысли Фуко – дискурс не связан с субъектом, а субъект является конструкцией дискурса. Более того, дискурс – это не просто идеологическое отражение экономической инфраструктуры, а продукт и поле битвы множественных сил, которые нельзя свести к простому дуалистическому противоречию двух энергий. Фуко показывает, что то, что отличает этот дискурс от юридического и философского, – это его концепция истины: истина больше не является абсолютной, она является продуктом борьбы рас. Сама история, которая традиционно была наукой суверена, легендой о его славных подвигах и возведением монументов, в конечном итоге стала дискурсом народа, то есть политической ставкой. Субъект больше не является нейтральным арбитром, судьей или законодателем, как в концепциях Солона или Канта. Следовательно, исторический субъект должен искать в историческом хаосе, под "засохшей кровью юридического кодекса", многочисленные случайности, из которых временно и хрупко возникает рациональность. Это можно, возможно, сравнить с софистическим дискурсом в Древней Греции. Фуко предупреждает, что это не имеет ничего общего с дискурсом Макиавелли или Гоббса о войне, поскольку для этого популярного дискурса суверен – не более чем «иллюзия, инструмент или, в лучшем случае, враг. Это речь, которая обезглавливает короля, в любом случае освобождающая себя от суверена и осуждающая его».

The historico political discourse analyzed by Michel Foucault in Society Must Be Defended (1975–76) considers truth as the fragile product of a historical struggle, first conceptualized as race struggle—understood not in the modern sense of biological race but closer to that of a people or nation. Boulainvilliers, for example, was an exponent of nobility rights. He claimed that the French nobility were the racial descendants of the Franks who invaded France (while the Third Estate was descended from the conquered Gauls), and had right to power by virtue of right of conquest. He used this approach to formulate a historical thesis of the course of French political history—a critique of both the monarchy and the Third Estate. Foucault regards him as the founder of the historico political discourse as political weapon. In Great Britain, this historico political discourse was used by the bourgeoisie, the people and the aristocracy as a means of struggle against the monarchy—cf. Edward Coke or John Lilburne. In France, Boulainvilliers, Nicolas Fréret, and then Sieyès, Augustin Thierry, and Cournot reappropriated this form of discourse. Finally, at the end of the nineteenth century, this discourse was incorporated by racialist biologists and eugenicists, who gave it the modern sense of race and, even more, transformed this popular discourse into a state racism in Nazism. Foucault also presents that Marxists too seized this discourse and took it in a different direction, transforming the essentialist notion of race into the historical notion of class struggle, defined by socially structured position. This displacement of discourse constitutes one of the bases of Foucault's thought—that discourse is not tied to the subject, rather the subject is a construction of discourse. Moreover, discourse is not the simple ideological and mirror reflexion of an economic infrastructure, but is a product and the battlefield of multiples forces—which may not be reduced to the simple dualist contradiction of two energies. Foucault shows that what specifies this discourse from the juridical and philosophical discourse is its conception of truth—that truth is no longer absolute, it is the product of race struggle. History itself, which was traditionally the sovereign's science, the legend of his glorious feats and monument building, ultimately became the discourse of the people, thus a political stake. The subject is not any more a neutral arbitrator, judge, or legislator, as in Solon's or Kant's conceptions. Therefore, what became the historical subject must search in history's furor, under the "juridical code's dried blood", the multiple contingencies from which a fragile rationality temporarily finally emerged. This may be, perhaps, compared to the sophist discourse in Ancient Greece. Foucault warns that it has nothing to do with Machiavelli's or Hobbes's discourse on war, for to this popular discourse, the sovereign is nothing more than "an illusion, an instrument, or, at the best, an enemy. It is a discourse that beheads the king, anyway that dispenses itself from the sovereign and that denounces it".

Рассказная история

Популярная концепция рассматривает ценность нарратива в создании и восприятии истории. Важнейшими мыслителями в этой области являются Поль Рикёр, Луи Минк, В. Б. Галли и Хейден Уайт. Некоторые ставят под сомнение этот подход, поскольку он сближает художественный и исторический нарратив, и сохраняется ощущаемый “фундаментальный разрыв между историческим и художественным повествованием” (Рикёр, т. 1, 52). Несмотря на это, большинство современных историков, таких как Барбара Тучман или Дэвид Маккалоу, считают нарративное письмо важным для своих методов работы. Теория нарративной истории (или историзированного нарратива) утверждает, что структура пережитого опыта, а также этот опыт, представленный как в художественных, так и в нехудожественных произведениях (литература и историография), имеют общим формирование “опыта времени”. Таким образом, нарратив способен “‘объединять’ и интегрировать… в единое цельное и законченное повествование” “совокупные представления” об историческом опыте (Рикёр x, 173). Луи Минк пишет, что “значение прошлых событий становится понятным лишь тогда, когда они локализуются в совокупности взаимосвязей, которые можно постичь только посредством построения нарративной формы” (148). Марксистский теоретик Фредерик Джеймсон также анализирует историческое понимание таким образом, утверждая, что “история доступна нам лишь в текстовой форме… и к ней можно приблизиться только через предварительную (пере)текстуализацию” (82).

Образование и пропаганда

С момента "Государства" Платона гражданское воспитание и образование играли центральную роль в политике и формировании общей идентичности. Поэтому история нередко становилась объектом пропаганды, например, в попытках исторического ревизионизма. Акцент Платона на важности образования был подхвачен Руссо в его "Эмиле, или о воспитании" (1762), который являлся аналогом "Общественного договора" (1762). Общественное образование рассматривалось республиканскими режимами и эпохой Просвещения как необходимое условие прогрессивной эмансипации масс, в том виде, в каком это представлял Кант в работе "Что такое Просвещение?" (1784). Современные системы образования, игравшие важную роль в формировании национальных государств, также включали в себя выработку общей, национальной истории. Исторические учебники – один из способов передачи этой общей истории. Например, "Le Tour de France par deux enfants" был классическим учебником для начальной школы Третьей Французской Республики: в нем рассказывается история двух французских детей, которые после аннексии Эльзаса и Лотарингии Германией в 1870 году совершают путешествие по Франции, в ходе которого осознают ее разнообразие и существование различных диалектов.