Соломон Малан: Жизнь и наследие англиканского богослова и востоковеда.

Введение

Швейцарский англиканский священнослужитель и полиглот Соломон Цезарь Малан (22 апреля 1812 г. – 25 ноября 1894 г.), доктор богословия, викарий Бродвиндсора, пребендарий Солума, был уроженцем Женевы, англиканским священнослужителем, полиглотом и востоковедом. Он опубликовал около 50 работ, посвященных библейским исследованиям и переводам. Его «Оригинальные заметки к книге Притчей» (1889–1893) сейчас признаны важными благодаря его проницательным критическим наблюдениям. Под конец жизни он передал значительные дары известным учреждениям, включая собрание тибетских сутр Венгерской академии наук и большую часть своей личной библиотеки в Индийский институт в Оксфорде. Эта библиотека получила название Библиотеки Малана, и после ее расформирования в 1960-х годах была признана основополагающей для Восточного отдела Бодлианских библиотек.

Ранняя жизнь в Женеве

Малан родился в Женеве как Сезар Жан Саломон Малан. Он был первым из дюжины детей, рожденных его одаренным отцом, доктором Анри Абрахамом Сезаром Маланом (1787–1864) и его швейцарской женой Саломе Джорджет Жанн Шёнбергер (1790 – дата смерти неизвестна). Любопытно, что о ней редко упоминается в опубликованных трудах, посвященных жизни Соломона Цезаря Малана. Фактически, его отец был учителем богословия, придерживавшимся контркультурных взглядов, в последние годы существования Женевского города-государства; он стал противоречивой фигурой в швейцарском религиозном мире, чья евангельская интерпретация протестантизма бросала вызов рационализированному кальвинизму эпохи Просвещения, доминировавшему в первые годы XIX века в Женеве. В конечном итоге, отвергнутый Женевской кальвинистской иерархией в качестве пастора в 1818 году, отец Малана основал собственную церковную общину на своей земле, предложив жителям альтернативу богослужению, отличную от государственной церкви. Он писал гимны на французском языке, прославившиеся своей теологической глубиной, публиковал множество рассказов и более крупные произведения как швейцарский евангельский интеллектуал. Отец Малан стал известен как евангельский миссионер, работавший в различных европейских странах, а также в Великобритании, особенно в Шотландии. Университет Глазго удостоил его почетной докторской степени, что свидетельствует об уважении, которым он пользовался за пределами Швейцарии. Эта ситуация социальной изоляции и религиозной независимости оказала глубокое влияние на ранние годы жизни и образование его старшего сына, Сезара Жана Соломона. Образование, которое получил его первенец, было по сути домашним, и Сезар Жан Соломон преуспел в нем. Под руководством отца он сначала изучал латынь (свой "родной язык" и первый язык), французский, немецкий и итальянский. Согласно биографии его сына, в возрасте 18 лет Сезар Жан Соломон Малан уже добился успехов в санскрите, арабском и древнееврейском языках. Кроме того, отец обучил его широкому спектру изящных и прикладных искусств. Уроки рисования и акварели давал частный репетитор, и эти занятия принесли плоды в виде ценных эскизов и картин, созданных им в более поздние годы. В эти годы формирования Сезар Жан Соломон также изучал ботанику, а благодаря подарку отца – хорошо оборудованной мастерской – освоил навыки столярного дела, книгопереплетного искусства и печати. Как стало известно позже, его работы в области книгопереплетного дела отличались эстетической изысканностью. В зрелом возрасте Малан обладал достаточными знаниями теории музыки и умел играть на некоторых музыкальных инструментах, что позволяло ему использовать их в своем служении. Вероятно, в этот ранний период жизни он начал изучать каллиграфию, в которой впоследствии достиг значительных успехов, владея множеством стилей и языков. Благодаря растущей международной репутации отца как евангельского богослова, их женевский дом часто посещали иностранные гости, и в этом контексте старший сын встретил свою первую любовь – дочь английского евангельского англиканского священника Мэри Марш Мортлок (1813–1840). Хотя отец надеялся, что его первенец пойдет по его стопам и продолжит его уникальное служение в Женеве, как в свободной или диссидентской христианской общине, Сезар Жан Соломон выбрал иной путь, который привел его к отъезду из Швейцарии и прекращению работы в отцовском служении.

By birth a Genevan descended from an exiled French family, Malan was born as César Jean Salomon Malan in Geneva. He was the first of a dozen children born to his gifted father, Dr Henri Abraham César Malan (1787–1864) and his Swiss wife, Salomé Georgette Jeanne Schönberger (1790 unknown). Oddly, she is rarely mentioned in any of the published writings related to Solomon Caesar Malan's life. In fact, his father was a counter cultural theological teacher in the final years of Genevan city state history; he became a controversial Swiss religious leader, whose evangelical version of Protestant faith challenged the rationalized Enlightenment Calvinism that had become dominant in the first years of 19th century Geneva. Ultimately rejected by the Genevan Calvinist hierarchy as a minister in their community in 1818, the father Malan set up his own church community on his own property, offering a vital Christian alternative in worship to what was offered in the state church. Writing hymns in French that became famous for their theological vitality, and publishing numerous short stories and some larger works as a Swiss evangelical intellectual, the father Malan became known as an evangelical international missionary in various European countries, as well as in Great Britain, particularly within Scotland. His honorary doctorate was given by the University of Glasgow, indicating the level of respect he had attained outside of Switzerland. This situation of social alienation and counter cultural religious assertiveness profoundly shaped the early years and educational training of the first son, César Jean Salomon. The education his first son received was essentially a home education, in which César Jean Salomon thrived. Under his father's guidance he initially learned Latin (his "father tongue" and first language), French, German and Italian. According to his son's biography, at the age of 18 César Jean Salomon Malan had already made progress in Sanskrit, Arabic and Hebrew. In addition, however, he also was trained by his father in a wide variety of fine and technical arts. His lessons in sketching and watercolors were taught by a private tutor, and bore extensive fruitfulness in much appreciated sketches and paintings in his later years. During these formative years César Jean Salomon also was taught botany, and because of his father's gift of a rather sophisticated workshop for his bright son, he learned skills in carpentry, bookbinding, and printing. As revealed later in his life, his skills in bookbinding were aesthetically impressive. Also the mature son Malan knew enough music theory and how to play some musical instruments to employ them in his own ministry. Probably during this early period of his life he had also begun to study calligraphy, an art in which he later excelled in numerous styles and languages. Because of his father's growing international reputation as an evangelical theologian, there were numbers of international guests who visited their Swiss Genevan home, and in that context the eldest son met the first love of his life, the daughter of an English evangelical Anglican, Mary Marsh Mortlock (1813 1840). Though his father had hoped that the first son would follow him in his distinctive ministry in Geneva as what could be seen as a Free Church or Dissenter Christian community, César Jean Salomon chose another route that led him to leave Switzerland and his father's work.

В Великобританию и в Оксфорд .

С ранней юности он проявил выдающиеся способности к изучению языков, но именно романтические отношения с Мэри Мортлок определили его судьбу, побудили покинуть отчий дом и принять английское имя Соломон Цезарь Малан. После того как возникли затруднения в связи с романтической связью Сезара Жана Саломона Малана и Мэри Морлок, отцы достигли соглашения, предусматривавшего возможность для сына Малана овладеть английским языком, получить образование и вступить в брак. Отец Мэри согласился поддерживать обучение молодого Малана, если тот успешно поступит в один из колледжей Оксфорда. Для этого было решено, что он некоторое время будет работать домашним учителем в Великобритании, чтобы приобрести достаточный уровень владения английским языком для сдачи вступительных экзаменов в университет. В случае успеха, Сезару и Мэри разрешили бы пожениться. Дополнительной религиозной проблемой было то, что оксфордские колледжи требовали от выпускников согласия с принципами англиканской веры, включая поддержку английской королевской семьи, что противоречило убеждениям отца Малана. Однако, когда все вопросы были урегулированы, перед сыном, впоследствии известным как Соломон Цезарь Малан, открылись новые возможности и вызовы. В результате, когда молодому Малану исполнилось двадцать лет, в 1832 году была достигнута договоренность о его поездке в Шотландию для работы гувернером в семье маркиза Твиддейла. Университетские экзамены состоялись в следующем году, но молодой Малан все еще испытывал неуверенность в качестве своего английского. В надежде преодолеть эту трудность он попросил экзаменаторов разрешить ему писать экзаменационные работы на французском, немецком, испанском, итальянском, латинском или греческом языках, а не на английском. Хотя его просьба была отклонена, молодому швейцарскому ученому удалось сдать экзамены. В 1833 году он поступил в Сент-Эдмунд-Холл, Оксфорд. Год спустя, в 1834 году, Соломон и Мэри поженились, и молодой швейцарский студент начал успешно учиться. Несомненно, молодой Малан с энергией и целеустремленностью воспользовался возможностью учиться в Оксфорде, движимый неутолимым желанием познать как можно больше и заслужить одобрение тех, кто согласился его и его жену поддержать. К сожалению, это привело к потере зрения на левом глазу в те годы, что стало угрозой для его выдающихся научных способностей, но в конечном итоге не помешало ни его стремлению к знаниям, ни его строгой самодисциплине. Фактически, во время учебы в Оксфорде он получил две престижные стипендии: стипендию Бодена по санскриту в 1834 году и стипендию Пузи и Эллертона по иврите в 1837 году. Это свидетельствует о его высоком уровне научных достижений в этих двух классических языках. В 1837 году он окончил университет не с отличием, но получил вторую степень в области Literae humaniores. Многие в то время не знали, что Соломон Цезарь Малан, будучи новичком в Оксфорде, стал экспертом в области литературы по пословицам. Используя еврейский библейский текст Книги Притчей, которая в основном приписывается его тезке, царю Соломону, в качестве основы для этого личного исследовательского проекта, Малан рассматривал эту задачу также как акт преданности библейскому тексту, который он, его отец и его жена считали божественным откровением. Как показывает внутренний форзац рукописи его "Оригинальных заметок к Книге Притчей", он начал собирать параллельные или противоположные пословицы на разных языках в 1833 году, в год поступления в Оксфордский университет. Более шестидесяти лет он посвятил себя этому исследованию и в конце концов пожертвовал огромную рукопись, созданную им в конце жизни, Бодлианской библиотеке в Оксфорде в 1894 году, всего за несколько месяцев до своей смерти. Изначально рассматриваемое как увлечение сравнительной литературой мудрости и углубление его собственных библейских убеждений, и поэтому не предназначенное для публикации, позже в жизни другие убеждали его рассмотреть возможность публикации отчета об этом необычном интеллектуальном путешествии. В результате, в последнее десятилетие своей жизни Малан определился с подходом к этой масштабной работе и сделал ее своим magnum opus, опубликовав результаты шестидесятилетних трудов в трехтомном английском переводе, что будет рассмотрено более подробно ниже. Таким образом, даже когда Соломон и Мэри начинали создавать свою семью, интерес молодого оксфордского ученого к библейским исследованиям и мудрости, выраженной в пословицах, всерьез проявился во время учебы в Сент-Эдмунд-Холле.

From his earliest youth he manifested a remarkable faculty for the study of languages, but it was the romantic relationship he developed with Mary Mortlock that would reshape his destiny, move him to leave his father's home, and adopt the English name, Solomon Caesar Malan. After some difficult questions emerged regarding the romantic relationship between César Jean Salomon Malan and Mary Morlock, an agreement between the two fathers was reached, that included a way for the son Malan to attain a solid grasp of English, obtain a formal education, and marry. Mary's father agreed to support the young Malan's education if he could successfully matriculate into a college in Oxford. In order to do so, they agreed that he should serve as a family tutor in Great Britain for a period, so that he could become capable in English to sit for the university entrance examinations. If he succeeded in these matters, then it was also agreed that César and Mary could marry. What was an additional religious problem involved in these arrangements is that colleges in Oxford required that a person who graduated would agree with the principles of the Anglican faith, including its support for the English royal family, a principle that was opposed by Malan's father. Nevertheless, once the arrangements were settled, a new set of challenges and opportunities opened up for the life of the son who would subsequently be known as Solomon Caesar Malan. As a consequence, when the young Malan was twenty years old, an arrangement was made for him in 1832 to travel to Scotland and serve as a tutor in the marquis of Tweeddale's family. The university examinations occurred the following year, but the young Malan was still self consciously lacking confidence in the quality of his English. Hoping to overcome that difficulty, he petitioned the examiners to allow him to do his paper work during the examination in French, German, Spanish, Italian, Latin or Greek, rather than in English. Though his request was not granted, the young Swiss scholar managed to pass. Consequently, in 1833 he matriculated at St Edmund Hall, Oxford. A year later in 1834, Solomon and Mary were married, and the relatively young Swiss student began to thrive in his studies. Unquestionably, the young Malan took up his opportunity to study in Oxford with a vigor and intensity driven by both an insatiable desire to learn all that he could, and to please those who had agreed to support him and his wife. Unfortunately, this led to his losing sight in his left eye during those years, a threat to his gifted scholarly intentions, but one that did not ultimately obstruct either his personal motivation to learn or his intense self imposed disciplines. In fact, during his years of study in Oxford, he earned two major scholarships: the Boden scholarship for Sanskrit in 1834, and the Pusey and Ellerton scholarship for Hebrew in 1837. Obviously, this indicates something about his level of scholarly attainment in those two classical languages. When he graduated in 1837, it was not with extraordinary honors, but he did achieve a 2nd class in Literae humaniores. Unknown to many others at the time, Solomon Caesar Malan took it upon himself as a newcomer to Oxford to become an expert in proverbial literature. Using the Hebrew biblical text of the proverbs, which are mostly attributed to his namesake, King Solomon, as the basis for this personal research project, Malan took this task also as an act of devotion to the biblical text that he, his father, and his wife all considered to be divine revelation. As the inside flyleaf to the manuscript version of his Original Notes on the Book of Proverbs reveals, he began the multilingual recordings of parallel or antagonistic proverbs in 1833, the year he initiated his university studies in Oxford. For just over sixty years he devoted himself to this study, ultimately donating the huge manuscript that he had produced at the end of his life to the Bodleian Library in Oxford in 1894, just a few months before his death. Originally pursued
as a matter of interest in comparative wisdom literature and an enrichment of his own biblical convictions, and so never meant to be published, later in his life others urged him to consider publishing some account of this unusual intellectual journey. Consequently, during the last decade of his life Malan figured out how he might approach that major effort, and so ended up making it his magnum opus, publishing the results of his six decades of labor in an English translated version in three volumes, a matter that will be discussed in greater detail below. So, even as Solomon and Mary were starting their young family, the young Oxford scholar's interest in biblical studies and proverbial wisdom had begun in earnest while he was studying at St. Edmund Hall.

Миссионер-образователь в Калькутте

Поскольку молодая пара Малан была убежденными евангелистами в своей протестантской вере и придерживалась низкоцерковного англиканского направления христианства во время пребывания в Оксфорде, молодому швейцарскому выпускнику Оксфордского университета стало возможным подать заявление в Миссионерское общество [Англиканской] церкви для занятия должности миссионерского педагога. Хотя это была необычная просьба для 25-летнего иностранного студента в 1837 году, потребность в квалифицированных миссионерских учителях в Индии, куда он обратился, была острой, и поэтому были предприняты шаги для принятия его заявления. К началу 1838 года семья Малан находилась на корабле, направлявшемся в Индию, прибыв в мае 1838 года, чтобы он мог занять должность профессора классических языков в Колледже епископа в Калькутте. По прибытии Малан приступил к своей педагогической деятельности, а через месяц был рукоположен в дьяконы англиканской церкви, что позволило ему официально признаваться лидером англиканской церкви в Колледже епископа. Молодой преподаватель, стремящийся служить и отдающийся работе с такой интенсивностью, что ранее это стоило ему зрения на левый глаз, Малан добавил к своим обязанностям лектора также свои музыкальные таланты игры на органе, руководство часовней и был назначен секретарем Бенгальского отделения Королевского азиатского общества. К ноябрю 1838 года он и его семья страдали от болезней, а сам Малан вновь столкнулся с проблемами со зрением, которые серьезно затрудняли его работу. В конечном итоге врач настоял на том, чтобы он и его семья отправились в более мягкий климат для выздоровления. В начале 1839 года Малан вместе с женой и тремя сыновьями отправился в Южную Африку. Малан согласился на то, чтобы Мэри и их сыновья вернулись в Великобританию, а он вернулся в Калькутту. Продолжая работать в Колледже епископа с ноября 1839 года по апрель 1840 года, Малан был вынужден вновь покинуть Калькутту из-за ухудшения здоровья. Позднее, в 1840 году, восстанавливаясь в Южной Африке, Малан узнал о смерти Мэри после ее возвращения в Великобританию. Этот травматический контекст недолгого пребывания Малана в Калькутте в качестве миссионерского педагога не следует недооценивать или игнорировать, поскольку именно в этот период он серьезно приступил к изучению живых и древних "восточных языков". От молодого китайского студента, чье имя на кантонском диалекте было Хо Цун Шин (мандарин, Хэ Цзиньшань, 1817-1871), который в то время посещал Колледж епископа как единственный представитель китайской национальности, Малан узнал основы и грамматику древней и современной китайской письменности. Кроме того, от довольно застенчивого и замкнутого помощника библиотекаря Библиотеки Королевского азиатского общества в Калькутте, венгра по имени Александр Чома де Кёрёш (1784-1842), он не только получил базовые знания тибетского языка и тибетского буддизма, но и получил коллекцию из почти сорока тибетских рукописей, собранных Чомой де Кёрёшем в ходе его общения с тибетскими монахами в районе Ладакха. Впоследствии Малан продемонстрировал свою способность читать тексты на китайском и тибетском языках, полученную благодаря этим первым личным контактам с теми, кто мог его этим языкам научить. Кроме того, Малану удалось изучать и продолжать собирать и изучать тексты, написанные на языках Индийского субконтинента в этот период, так что в его личной библиотеке собрались книги и рукописи на тринадцати индийских языках. Можно сказать, что относительно короткий опыт Малана в Индии пробудил его интерес к изучению иностранных языков, что было бы невозможно в иных обстоятельствах.

Because the young Malan couple were evangelical in their Protestant faith, and had become oriented to a low church Anglican expression of Christianity during their residence in Oxford, it became possible for the young Swiss university graduate from Oxford to apply to the [Anglican] Church Missionary Society to take up a position as a missionary educator. Though this was an extraordinary request from a 25 year old foreign student in 1837, the need for qualified missionary educators in India, where he applied, was profound, and so arrangements were made so that his application could be accepted. By early 1838 the Malan family was on a ship headed to India, arriving in May 1838, so that he could take up the position of Professor of Classical Languages at Bishop's College, Calcutta. Once they had arrived, Malan began his educational work and a month later was made a deacon of the Anglican church, and so could be formally recognized in his position at Bishop's College as an Anglican church leader. A young faculty member eager to serve, and to throw himself into his work with an intensity that had previously cost him the sight in his left eye, Malan added to his duties as a lecturer also his musical talents on organ, the responsibilities of leading chapel, and was also made the Secretary to the Bengal Branch of the Royal Asiatic Society. Notably, by November 1838 he and his family were suffering physically from illnesses, and Malan himself was once again troubled with visual problems that greatly hindered his work. Ultimately
he and his family were required by a physician to depart for a milder climate in order to recuperate. Joining his wife and three sons on their voyage to South Africa in early 1839, Malan agreed for Mary and their sons to travel back to Great Britain while he returned to Calcutta. Enduring work back in Bishop's College from November 1839 till April 1840, Malan was once again forced to leave Calcutta because of his deteriorating health. Later in 1840, while recuperating in South Africa, Malan learned that Mary had died after returning to Great Britain. This traumatic context of Malan's short lived tenure as a missionary educator in Calcutta should not be understated or overlooked, because his acquisition of living and ancient "eastern languages" began in earnest during this period. From a younger Chinese student, whose name in Cantonese was Ho Tsun sheen (Mandarin, He Jinshan, 1817 1871), and who attended Bishop's College at that time as the only person of Chinese ethnicity there, Malan learned the rudiments and grammar of ancient and contemporary Chinese writing. Additionally, from the rather shy and reclusive librarian assistant at the Library of the Royal Asiatic Society in Calcutta, a Hungarian named Alexander Csoma de Kőrös (1784 1842), he not only learned a foundational knowledge of both Tibetan language and Tibetan Buddhism, but also was given a cache of nearly forty Tibetan manuscripts Csoma de Kőrös had collected from his interactions with Tibetan monks in the area of Ladahk. Subsequently, Malan would demonstrate his competence in reading texts in Chinese and Tibetan that stemmed from these initial personal encounters with those who could teach him those languages. In addition, Malan managed to learn and continue to collect and study texts written in Indian sub continental languages from this period, so that within his own personal library he had collected books and manuscripts from thirteen Indian languages. One might say that Malan's relatively brief experiences in India ignited his appetite for foreign language learning in ways that would have been impossible otherwise.

Травматические преобразования и викарий в Бродвиндзоре

Смерть его молодой жены, Мэри, заставила Малана переосмыслить свое жизненное призвание и приспособиться к нуждам своих сыновей. Узнав о ее смерти, находясь в Южной Африке во время второго периода выздоровления, Малан организовал уход за своими сыновьями и облегчил свою скорбь тем, что впоследствии стало повторяющимся паттерном в его жизни: получением разрешения на международные поездки. В начале 1840-х годов он впервые отправился в Палестину, взяв с собой скетчбук, в котором зарисовывал маршрут эскизами и акварелью. Вернувшись в Англию с новым рвением, он заботился о сыновьях, служа в двух приходах, и в 1843 году женился на дочери англиканского лидера, Кэролайн Селин Маунт (1821–1911). Кэролайн Малан, на девять лет моложе его самого, заботилась о его сыновьях от первого брака и родила как минимум еще пятерых детей. После нескольких лет служения в качестве помощника священника, в 1845 году Малану предложили должность викария в Бродвиндзоре, Дорсет, включавшую в себя просторный дом и обеспечивавшую достаточный доход для содержания его растущей семьи. Обосновавшись в этом служении вместе со своей семьей, Малан оставался викарием этой сельской общины на протяжении четырех десятилетий, период, который он однажды назвал своим "сорокалетним странствованием по пустыне". Несмотря на эту самокритичную характеристику Бродвиндзора и своего служения там, Малан смог заниматься гораздо большим количеством дел, к которым его разносторонние интересы его побуждали, чем если бы он, например, был профессором в Оксфорде. Его доход был более чем вдвое выше, чем у некоторых известных профессоров Оксфорда, что позволяло ему вести образ жизни, недоступный даже в престижной обстановке Оксфорда. Как уже отмечалось, именно в этот продолжительный период в качестве викария Бродвиндзора Малан преуспел не только как пастырь, но и в создании многочисленных публикаций и других работ. Среди них были переводы из древнехристианских источников, различные архитектурные и художественные произведения, а также исследования в области библеистики и литературы пословиц на всех языках, которые он мог изучать по текстам, доступным из широкого круга источников. Хотя известно, что гиперполиглоты часто страдают от расстройств аутистического спектра, которые затрудняют общение с ними, Малан старался контролировать свои склонности и установки, связанные с перфекционизмом, а также свои категоричные оценки отдельных людей и проблем, периодически беря отпуск от служения (с одобрения своего епископа) для путешествий по Восточной Европе и странам Средиземноморья, включая Сирию и Палестину ("Святую землю"). За эти четыре десятилетия он опубликовал множество работ по библеистике, включая не только текстологические исследования древних переводов Евангелия от Иоанна, но и критические исследования переводов Библии на ряд азиатских языков, таких как китайский, японский, корейский и монгольский. Однако помимо этих академических и критических исследований Малан также создал два больших произведения для детей о евангельских притчах и чудесах. Примечательно, что его рисунки были настолько высокого качества, что почти четыре десятка из них были включены в издание Библии короля Якова 1865 года. В своем magnum opus, трехтомном труде под названием "Оригинальные заметки к книге Притчей" (1889–1893), Малан продемонстрировал различные уровни "общей компетентности" в чтении и переводе литературы пословиц на английский язык из не менее чем пятидесяти четырех различных языков. В этой последней и масштабной работе – которая долгое время оставалась незамеченной и непонятой – большинство пословиц, которые он читал и переводил на английский язык, были взяты из текстов "восточных" культур, включая произведения на восточноазиатских, юго-восточноазиатских и центральноазиатских языках. Тем не менее, в той же работе он также включил значительное количество подходящих высказываний из текстов на средиземноморских и европейских языках, в том числе наиболее часто цитируемые пословицы из арамейского, египетских иероглифов, грузинского, греческого, еврейского, итальянского, латинского, испанского и валлийского языков. Признание его талантов как лингвиста и его широкого вклада в библейские исследования было подтверждено Эдинбургским университетом, который в 1880 году присудил ему почетную докторскую степень за эти достижения. Чтобы представить эти многогранные аспекты его жизни и интересов, в следующих трех разделах этой статьи будут описаны и оценены дальнейшие сведения о его вкладе.

The death of his young wife, Mary, required Malan to reconsider his life's vocation and adjust to the needs of his sons. Having learned of her death while in South Africa for his second period of recuperation, Malan made arrangements for the care of his sons, and worked out his grief in part by a means that would become a repeated pattern in his later years: obtaining permission to travel internationally. In the early 1840s he travelled for the first time to Palestine, carrying along with him a sketchbook in which he documented his itinerary with sketches and watercolors. Returning to England with a renewed will, he cared for his sons while serving in two curacies, and in 1843 was married to the daughter of an Anglican leader, Caroline Seline Mount (1821 1911). Being nine years younger than Malan himself, Caroline Malan cared for the boys from his previous marriage and became mother of at least five other children. After serving as a subordinate priest for several years, Malan was offered in 1845 the vicarate in Broadwindsor, Dorset, one that included a sizeable home and provided a handsome income that could house his growing family. Having settled into this ministry along with his family, Malan remained affiliated as vicar of this countryside congregation for four decades, a period he once referred to as his own "forty years in the wilderness." In spite of this self deprecating reference to Broadwindsor and his ministry there, Malan was enabled to do many more things that his polymath interests prompted him to pursue while there than if he had been, for example, a professor in Oxford. His living amounted to more than twice the salary given to some notable professors in Oxford, and so allowed him to adopt a lifestyle that would not have been possible even in the prestigious context of Oxford. As has been indicated already to some degree, it was during this extensive period as vicar of Broadwindsor that Malan thrived not only as a pastoral figure, but also in producing numerous publications and other works. These included translations from ancient Christian sources, various architectural and artistic productions, and extended into biblical studies as well as proverbial literature in as many languages as he could learn from texts that he was able to obtain from a relatively wide range of locations. Though hyperpolyglots are known to live within an autistic spectrum that can make them difficult to live with, Malan tried to manage his tendencies and attitudes associated with perfectionism as well as his highly opinionated assessments of some persons and issues by occasionally taking time off from his vicarage (with the approval of his bishop) to travel widely in Eastern Europe and Mediterranean lands, including in the latter case Syria and Palestine ("the Holy Land"). During those four decades his published biblical works were wide ranging, including not only textual studies of ancient translations of the Gospel of John, but also critical studies of translations of the Bible in a number of Asiatic languages, including Chinese, Japanese, Korean, and Mongolian. Beyond these very academic and critical studies, however, Malan also produced two large works for children about the Gospel parables and miracles. It is notable that his sketch art was considered of such quality that nearly four dozen of his pieces were included in an edition of the King James Bible produced in 1865. In his magnum opus, the three volume work entitled Original Notes on the Book of Proverbs (1889 1893), Malan demonstrated various levels of what could be assessed as "general competence" in reading and translating proverbial literature into English from at least fifty four different languages. In that final and massive work—one that has been largely overlooked and not understood to any degree until very recently—most of the proverbial sayings he had read and translated into English came from texts in "eastern" cultures, including works in East Asian, Southeast Asian, and Central Asian languages. Nevertheless, in that same work he also included a good number of suitable sayings from Mediterranean and European language texts, including among those most often cited language texts proverbial sayings from Aramaic, Egyptian hieroglyphics, Georgian, Greek, Hebrew, Italian, Latin, Spanish and Welsh. Public recognition of his talents as a linguist and his wide ranging contributions as a Biblical scholar was confirmed through the University of Edinburgh, who presented him with an honorary doctorate for these achievements in 1880. In order to portray these multifaceted aspects of his life and interests, further summaries of his contributions will be described and evaluated in the following three sections of this article.

Вклад в христианскую и библейскую науку

Более века после его смерти опубликованные работы Соломона Цезаря Малана обычно характеризовались как раскрывающие через перевод многие важные аспекты неевропейских христианских и мудрых традиций; однако, повышая его полиглотные способности этим способом, критики Малана одновременно отрицали наличие в них чего-либо заметно научного, критического или творческого. Недавние научные оценки его опубликованных христианских и библейских исследований опровергли эти прежние суждения. Первое свидетельство некоторых критических прозрений Малана, примененных к библейским текстам, можно обнаружить в отчете 1862 года о «более глубоких истинах», открытых путем сравнения одиннадцати старых переводов Евангелия от Иоанна со стандартным текстом на койне греческом языке. Как указывает подзаголовок работы, исследование Маланом этих одиннадцати древних версий (причем версия Вульгаты специально не включена) было направлено на противодействие предложенным группой англиканских священнослужителей текстовым изменениям Евангелия от Иоанна, использующим иные стандарты текстологического анализа. По сути, Малан утверждал, что варианты, встречающиеся в некоторых греческих версиях Евангелия от Иоанна, должны оцениваться не только в сопоставлении со стандартным греческим текстом (Textus Receptus), использованным при создании Библии короля Иакова, но и в свете того, сколько других ранних переводов Евангелия от Иоанна поддерживают эти альтернативы. На этом основании Малан утверждал, что «более глубокие истины» о тексте и заявлениях этого документа Нового Завета могли быть тогда более проницательно и обоснованно подтверждены. В результате Малан предоставил критические текстологические идеи относительно древних христианских традиций передачи Евангелия от Иоанна, применяя их в качестве критических критериев для оспаривания текстовых изменений, принятых его более радикальными англиканскими коллегами. Он сделал это, в частности, предоставив английские переводы одиннадцати других древних переводов, сопровождаемые сносками, указывающими на различные нюансы в этих текстах. Это поистине поразительное достижение, особенно если учесть, что он работал с древними переводами на «сирийском, эфиопском, армянском, сахидском, мефитском, готском, грузинском, славянском, англосаксонском, арабском и персидском языках». Таким образом, Малан противодействовал текстологическому скептицизму, возникшему из-за утверждений этих клириков о необходимости «текстовых альтернатив», и предвосхитил подход, который более чем столетие спустя стал общепринятым в текстологии Нового Завета. Вторая область критически проницательных оценок, опубликованных Маланом, касалась использования различных теологических терминов в библейских переводах на китайский, японский, корейский и монгольский языки, как они представлены в версиях, изданных в середине XIX века. Эти работы были написаны и опубликованы с целью помочь тем, кто занимается изданием Библий на разных языках, критически оценивать продвигаемые ими идеи. Два других важных достижения в библейской науке были недавно подчеркнуты в ходе изучения трехтомного magnum opus Малана «Оригинальные заметки к книге Притчей» (1889–1893). Одним из этих достижений стало добавление этимологических заметок перед большинством разделов библейской книги Притчей, рассматриваемых в этой работе. В них Малан использовал научные исследования стандартного еврейского текста, чтобы оспорить переводы тех же текстов в греческой Септуагинте, латинской Вульгате и английской Библии короля Иакова. Он делал это не только на основе своих значительных еврейских научных знаний, но и со ссылкой на халдейский Таргум и версии библейских пословиц на арабском, армянском, коптском и сирийском языках. Тот факт, что он критиковал английские переводы Библии короля Иакова в этом контексте, был весьма неожиданным для тех, кто знал Малана как на протяжении всего его служения, твердого сторонника красоты и авторитета английской Библии короля Иакова. Вторым важным достижением в magnum opus Малана стало его признание ряда древнеегипетских пословичных текстов, параллельных тем, что содержатся в разделе Притчей 22:17–24:22. Важность и значимость этих еврейско-египетских параллелей в этих конкретных частях библейской книги Притчей были признаны в библейской науке только в начале 1920-х годов и продолжают обсуждаться библеистами и египтологами и в XXI веке. Хотя работа Малана не вносит вклад в споры, которые впоследствии разгорелись вокруг этих отрывков, он признал существование параллелей и задокументировал их в своих сносках с тщательностью, предвосхитившей эти споры как минимум на три десятилетия, если не больше. Наконец, два других вклада Малана в христианскую науку в Великобритании XIX века заслуживают того, чтобы быть названными и подробно описанными. Во-первых, это его большой интерес к тому, что можно назвать «восточным христианством», интерес, который резко контрастировал с его принципиальной оппозицией римско-католической литургической и теологической традиции. Он считал эти альтернативные христианские традиции не еретическими (что было распространенным отношением в его время), а достойными признания и творчески создавшими духовную литературу, которая, по его мнению, могла быть полезной для англиканских священников и их приходов. Количество переводов из различных традиций варьируется, но важно отметить, что он переводил на английский язык тексты из греческих православных, русских православных, грузинских, сирийских, армянских, коптских и эфиопских источников. В этом смысле Малан способствовал созданию потенциального моста к этим другим христианским традициям, которого не существовало в Великобритании XIX века. Его вторым вкладом была христианская миссиология, особенно ярко проявившаяся в скромном томе, опубликованном им в 1858 году под названием «Письма молодому миссионеру». В этом томе Малан давал советы относительно поддержания «межкультурной открытости» в противовес агрессивному культурному отвержению традиций в различных миссионерских полях. Вместо этого Малан приводил обоснования миссионерского отношения, уважающего древние и классические традиции в нехристианских культурах. Его последнее опубликованное произведение было начато после выхода на пенсию с должности викария в небольшой деревне Бродвиндзор и переезда с женой в Борнмут в 1885 году. Возможно, именно потому, что он покинул свою пасторскую должность, он почувствовал себя более свободным в представлении критических оценок переводов книги Притчей в Библии короля Иакова. Так он работал там над опубликованной версией «Оригинальных заметок к книге Притчей» (причем без доступа к своей личной библиотеке) до самой своей смерти в 1894 году.

For more than a century after his death, Solomon Caesar Malan's published works have been generally characterized as having revealed through translation many important aspects of non European Christian and sapiential traditions; yet, while heightening his polyglot talents by this means, at the same time Malan's critics have denied that there was anything notably scholarly, critical, or creative within them. Recent scholarly assessments of his published Christian and
biblical studies have challenged these previous judgments. An initial indication of some of Malan's critical insights applied to biblical texts is discovered within the 1862 account of the "deeper truths" revealed by comparing eleven older translations of the Gospel of John with its koiné Greek standard text. As the subtitle of the work indicates, Malan's research into those eleven ancient versions (notably not including the Vulgate version) was intended to counteract textual changes to the Gospel of John proposed by a group of Anglican clerics using other standards of textual analysis. What Malan was essentially arguing is that variants found in some Greek versions of the Gospel of John should not only be weighed against the standard Greek text (the Textus Receptus) used in the creation of the King James Bible, but also those variants should be evaluated in the light of how many other early translations of the Gospel of John support those alternatives. On this basis Malan argued that "deeper truths" about the text and claims of that New Testament document could then be discerningly and more justifiably confirmed. As a consequence, Malan was providing critical textual insights into ancient Christian traditions of the transmission of the Gospel of John, and applying them as critical standards to challenge the textual alterations adopted by his more radical Anglican clerical colleagues. He did this notably by offering English renderings of eleven other ancient translations, accompanied by footnotes indicating various subtleties in those texts. This is quite an astounding achievement, especially when it is clarified that he was working with ancient translations in "Syrian, Ethiopic, Armenian, Sahidic, Mephitic, Gothic, Georgian, Sclavonic [sic], Anglo Saxon, Arabic, and Persian." By this means, then, Malan was countering a textual skepticism that arose from those clerics' assertions of the need for "textual alternatives," and anticipating an approach that has now, more than a century later, been adopted regularly in New Testament textual scholarship. A second area of critically insightful evaluations that Malan published had to do with the use of various theological terms in biblical translations within Chinese, Japanese, Korean, and Mongolian renderings as they were found in versions produced in the mid 19th century. These works were written and published in order to help those producing Bibles in various languages to have critical awareness of what they were promoting. Two other critical advances in biblical scholarship have been recently highlighted through studies of Malan's three volume magnum opus, Original Notes on the Book of Proverbs (1889 1893). One of these critical advances was the addition of etymological notes before most sections of the biblical book of Proverbs studied in this work. Within them Malan used scholarly accounts of the Hebrew standard text to challenge renderings in the Septuagint Greek, Latin Vulgate, and English King James version of those same texts. He did this not only by means of his substantial Hebrew scholarly assessments, but also by reference to the Chaldean Targum, and versions of the biblical proverbial texts in Arabic, Armenian, Coptic and Syriac. The fact that he criticized the King James Version's English renderings in this context is quite unexpected by those who knew Malan to be, as he was throughout his vicarate, a strong advocate for the beauty and authority of the King James English Bible. The second critical advance within Malan's magnum opus is his recognition of a series of ancient Egyptian proverbial texts with those found in a section he highlighted from Proverbs 22:17 to 24:22. The importance and significance of these Hebrew Egyptian parallels within these specific portions of the biblical book of Proverbs was only recognized in biblical scholarship in the early 1920s, and has continued to be debated by biblical scholars and Egyptologists into the 21st century. Though Malan's work does not contribute to the debates that later have become attached to these passages, he did recognize the parallels existed, and documented them in his footnotes with a thoroughness that anticipated the debates by at least three decades, if not more. Finally, two other contributions Malan made to Christian scholarship in 19th century Great Britain rightly deserve to be identified and elaborated. First, there was his extensive interest in what can be called "Eastern Christianity," an interest that stood in stark contrast to his principled opposition to Roman Catholic liturgical and theological traditions. From his own assessment of these alternative traditions of Christianity, he considered them not to be heretical (which was the general attitude of many in his day), but worthy of recognition and having creatively produced spiritual literature that he felt could be edifying for Anglican priests and their parishes. The number of translations from various traditions vary, but it is notable to point out that he rendered into English texts from Greek Orthodox, Russian Orthodox, Georgian, Syrian, Armenian, Coptic, and Ethiopic sources. In this sense, Malan contributed to what could become part of an ecumenical bridge to these other Christian traditions that did not otherwise exist in 19th century Great Britain. His second contribution was to Christian missiology, as seen particularly in an unassuming volume he published in 1858 under the title of Letters to a Young Missionary. Within that volume Malan offered advice regarding the maintenance of a "cross cultural openness", in opposition to an aggressive cultural rejection of traditions in various mission fields. Instead, Malan provided justifications for a missionary attitude that respects ancient and classical traditions within non Christian cultures. His final published effort began after he had retired from his vicarate in the small village of Broadwindsor, and took up residence with his wife in Bournemouth starting in 1885. Perhaps it was because he had left his pastoral position that he felt more free to present critical assessments of the renderings of the Book of Proverbs in the King James Bible. So it was that he worked there on the published version of Original Notes on the Book of Proverbs (notably without access to his personal library) until very near his death in 1894.

Библиотека Малана в Оксфорде и ее распад

Только в самых последних исследованиях о Малане была задокументирована тщательная попытка выявить и описать так называемую «Библиотеку Малана». Не будет преувеличением утверждать, что личная библиотека Соломона Цезаря Малана была уникальной в свое время, не только благодаря представленным в ней более чем ста языкам, но и потому, что она состояла не только из опубликованных книг или кодексов, но также из пергаментов и рукописных манускриптов на множестве языков. Другой способ охарактеризовать эту библиотеку – через описание научных достижений самого Малана. Это частично было сделано в предыдущем разделе, но здесь цитата Мониера Мониера Уильямса (1819–1899), профессора санскрита Бодена и одновременно хранителя и куратора Индийского института в Оксфорде, передает необычайные качества этого человека: Малан был «ориенталистом, абсолютно несравненным и, вероятно, никогда не будет превзойденным в отношении удивительного разнообразия его лингвистических достижений и глубины его эрудиции». Исторически именно личные библиотеки Малана и Мониера Уильямса заложили основу для современного Восточного отдела Бодлианских библиотек, подчеркивая их огромное значение как даров Оксфордскому университету. Однако здесь необходимо учитывать несколько факторов, связанных с передачей этой библиотечной коллекции Маланом в январе 1885 года. В дар не вошло подавляющее большинство тибетских документов, которые Малан хранил до 1884 года. Кроме того, обширные собрания трудов отцов церкви, также собранные Маланом, по-видимому, теперь перемещены в библиотеку колледжа Кибл. Таким образом, коллекция, ставшая Библиотекой Малана и размещенная в Индийском институте в 1896 году, через два года после смерти Малана, вероятно, представляла собой большую часть личной библиотеки Малана, но, безусловно, не всю. Однако, несмотря на первоначальное обещание сохранить библиотеку как единое целое навечно, в 1965 году Библиотека Малана была распределена по современному Восточному отделу Бодлианских библиотек. Хотя при перераспределении коллекции и предоставлении Индийского института для других целей преследовали и другие цели, одной из основных проблем было отсутствие достаточного финансирования для найма квалифицированных библиотекарей, способных управлять и организовывать эту необычную библиотеку. Теперь, когда все это стало известно, как можно определить фактическое содержание Библиотеки Малана в период с 1896 по 1965 год? Это не так просто, но современные библиотекари, ученые и библиографы нашли по крайней мере несколько способов выявить части этой библиотеки. Один из способов – найти тома, кодексы и манускрипты, на которых есть книжный знак, указывающий на то, что данный текст первоначально принадлежал личной библиотеке Малана. К сожалению, этот подход нельзя считать безошибочным для реконструкции содержания Библиотеки Малана, поскольку компьютеризированные библиографические записи к этим томам и текстам не всегда фиксируют факт их первоначальной принадлежности Малану. Другой способ достижения той же цели – просмотреть и идентифицировать названия, указанные в книжных списках и карточных каталогах, составленных для Библиотеки Малана. Они ранее были недоступны, но были обнаружены библиотекарями в Оксфорде примерно в 2011 году в процессе реконструкции Бодлианских библиотек для обеспечения их общедоступности с помощью компьютеризированных средств. Однако следует еще раз подчеркнуть, что эти списки и карточные каталоги не дают исчерпывающего представления о бывшей Библиотеке Малана. Хотя пока не существует надежного способа идентифицировать все предметы, которые когда-то принадлежали Библиотеке Малана, эти три упомянутых способа, вероятно, могут быть использованы для идентификации от 60% до 70% оригинальной коллекции. Здесь можно добавить несколько кратких описательных замечаний, раскрывающих необычайный характер Библиотеки Малана и другие предметы, пожертвованные Соломоном Цезарем Маланом Бодлианским библиотекам. Большинство пожертвованных предметов были книгами или кодексами, полученными от самых разных издателей. Вероятно, до одной пятой всей коллекции составляли христианские произведения, включая образцы Библий или библейских отрывков на стольких языках, сколько Малан смог обнаружить и приобрести, переводы различных основных христианских классических текстов и несколько крупных собраний трудов отцов церкви. Некоторые произведения уже считались антикварными при жизни Малана, поэтому по крайней мере 17 предметов были опубликованы до 1700 года. Хотя многие издатели, выпускавшие эти произведения, были из континентальной Европы, также были предметы, выпущенные в 17 различных местах Индии (включая современный Пакистан и Бангладеш), четыре – в Бирме (ныне Мьянма), два – в Цейлоне (ныне Шри-Ланка) и ряд других из Алжира, Бейрута, Китая, Японии, Иерусалима и Сиама (ныне Таиланд). Кроме того, в пожертвованиях Малана были редкие манускрипты, в том числе на одиннадцати языках и полиглотические тексты, демонстрирующие широту интересов Малана. Кроме того, Малан создал два крупных манускрипта. Самый большой и наиболее важный для современных исследований и будущих работ – рукописная версия «Исходных заметок к книге Притчей». Второй – изысканный том набожных текстов, написанный в виде 31 ежедневного чтения, выполненный каллиграфическим шрифтом черными и красными чернилами и иллюстрирующий эти тексты на более чем 80 языках. Этот текст Малан называл Sacra Privata, поскольку он был свидетельством его христианской преданности и любви к языкам, созданным им в возрасте 40 лет.

Only in the most recent scholarship on Malan has a thorough attempt to identify and describe what was called "The Malan Library" been documented. It is not an overstatement to assert that the personal library of Solomon Caesar Malan was unique in its own time, not only because of the more than one hundred languages represented within it, but also because it consisted of not only published books or codices, but also parchments and hand written manuscripts in numerous languages. Another way to characterize this library is through a portrayal of the scholarly achievement of Malan himself. This was done in part in the previous section, but here a citation from Monier Monier Wiliams (1819 1899), the Boden Professor of Sanskrit as well as Keeper and Curator of the Indian Institute in Oxford at the time, captures the extraordinary qualities of the man: Malan was "an Orientalist absolutely unequalled, and never likely to be equalled, in respect of the marvelous diversity of his linguistic attainments and the profundity of his scholarship." Historically speaking, it was the personal libraries of Malan and Monier Williams that set the foundation for what is now the Oriental Division in the Bodleian Libraries, highlighting their profound significance as donations to Oxford University. Yet here there is a need to be alert to several factors related to the donation of this library collection made by Malan in January 1885. What was donated did not include the vast majority of the Tibetan documents that Malan had kept until 1884. Also, the extensive collections of the Church Fathers that Malan also obtained have apparently now been relocated in the library of Keble College. Therefore, the collection that became the Malan Library as housed in the Indian Institute in 1896, two years after Malan's death, was probably the majority of Malan's personal library, but clearly not all of it. In fact, however, even though there was an initial promise to maintain the library as a distinct entity in perpetuam, the Malan Library was dispersed into what is now the Oriental Division of the Bodleian Libraries in 1965. Though there were other interests involved in redistributing the collection and making the Indian Institute available for other purposes, one of the main problems was that there was never enough funds set aside to hire suitable librarians to manage and organize that unusual library. All this being recognized now, how is it possible to identify the actual contents of the Malan Library as it existed from 1896 to 1965? Notably, this is not so easily done, but there are at least some ways current librarians, scholars, and bibliographers have found to identify portions of that library. One way is to locate those tomes, codices, and manuscripts that bear a book plate that indicates that this particular text belonged originally to Malan's personal library. Unfortunately, this cannot be considered a foolproof approach to reconstructing the content of the Malan Library, because the computerized bibliographic notes to those volumes and texts do not always document the fact that they originally belonged to Malan. Several other ways toward the same goal are to read through and identify the titles mentioned in book lists and card catalog entries made for the Malan Library. Those had not been previously available, but had been relocated by librarians in Oxford in 2011 or so, during the process of reconstructing the Bodleian Libraries in order to make them generally accessible by computerized means. Yet once more it must be underscored that these lists and catalog cards do not provide a comprehensive account of the former Malan Library. Though there has not yet been a proven way forward to identify all the items that used to belong to the Malan Library, these three ways mentioned here probably can be all employed to identify as much as 60% to 70% of the original collection. What can be added here is some brief descriptive statements that reveal something of the extraordinary nature of the Malan Library and other items that Solomon Caesar Malan donated to the Bodleian Libraries. Most of those items donated were books or codices, and they came from a wide variety of publishers. Probably as much as one fifth of the whole collection were Christian works, including samples of Bibles or Bible sections in as many languages as Malan was able to discover and obtain, translations of various major Christian classics, and several large sets of the writings of church fathers. Some works were already considered antiquarian texts in Malan's own day, so that there are at least 17 items already identified that were published before the year 1700. Though many of the publishers who produced works were from the European continent, there were also items produced from as many as 17 different places in India (including what is now Pakistan and Bangladesh), four in Burma (now Myanmar), two in Ceylon (now Sri Lanka), and a number of others from Algiers, Beirut, China, Japan, Jerusalem and Siam (now Thailand). In addition, there were some rare manuscripts that were also part of Malan's donations, including among them items in at least eleven languages as well as polyglot writings that display the breadth of Malan's interests. Of course, there are also two major manuscripts that Malan created himself. The largest and most important for current scholarship and future research is the manuscript version of the Original Notes on the Book of Proverbs. The second is an exquisite volume of devotional texts written as 31 daily readings, calligraphed in red and black ink designs, and illustrating those texts in more than 80 languages. That is a text Malan referred to as the Sacra Privata, because it was a testimony to his Christian devotion and delight in languages that he created for himself when he had reached the age of 40.

Гиперполиглозия Малана и его интересы в полимате

Поскольку в биографии его сына, а также в более поздних исследованиях, было сделано так много акцента на необычайных лингвистических способностях Соломона Цезаря Малана, что одна область его безоговорочного интереса (и даже то, что можно рассматривать как компульсивное увлечение) затмила другие области его заметных достижений. К счастью, в последнее время появились работы, посвященные эскизам Малана (в особенности карандашным, перьевым и акварельным), которые подчеркнули высокое качество его любительских зарисовок. Также было уделено внимание его изящным каллиграфическим навыкам, что проявляется в его Sacra Privata, а также в рукописном варианте «Оригинальных заметок к книге Притчей». В последней работе отмечалось, что его маньчжурская письменность содержала множество ошибок, но со временем улучшилась, и его каллиграфическое оформление на маньчжурском языке в Sacra Privata 1852 года было почти безупречным. Один швейцарский тибетолог отметил, что Малан писал на трех различных стилях тибетского языка, что можно считать довольно редким достижением. Его китайская каллиграфия элегантна и выполнена традиционной формой китайских иероглифов контролируемой кистью, практически лишенной ошибок. Пока неясно, насколько хорошо он владел такими языками, как санскрит, иврит, арабский, бирманский, персидский и монгольский. С другой стороны, коллекции птичьих яиц, хранящиеся в Королевском мемориальном музее Альберта, показывают, что он обладал наблюдательностью в отношении деталей природы и умел проводить тонкие классификации. Пока экспертами не были оценены его достижения в области переплетного дела, музыкальной композиции, столярного и архитектурного искусства, примеры которых сохранились. Отбросив все эти разносторонние интересы, вопрос о гиперполиглоссии Малана справедливо занял центральное место в современных исследованиях. Такие исследования включают в себя не только лингвистическое обучение, достигающее компетентности в диапазоне от шести до одиннадцати языков для классификации как гиперполиглоссия, но и обычно включают аспекты аутистических черт личности, которые могут делать человека более или менее социально неловким. Внимательное прочтение биографии его отца, написанной А.Н. Маланом, показывает, что Соломон Цезарь Малан временами резко критиковал тех, кто осмеливался его критиковать, был непреклонен в своих суждениях, авторитарно относился к подчиненным и стремился к совершенству, если не в достижениях, то в установках. Эти взгляды также отразились в принципиальной оппозиции Малана продвижению пересмотренного греческого текста Нового Завета, начатого Уэсткоттом и Хортом в 1853 году и завершенного в 1881 году. Именно одна из первых презентаций этого пересмотренного греческого текста побудила Малана в 1862 году написать научный опровержение на основе Евангелия от Иоанна. Другим, казалось бы, извращенным отношением был его отказ от использования транслитераций неевропейских языков, поскольку в них были фонетические элементы, не имеющие эквивалентов в европейских языках. Вместо этого он предпочитал писать их на собственных письменах, а не бороться с произвольностью разработки лингвистических знаков для непроизносимого в европейских языках. Поздние исследователи отметили, что ни одна из этих двух позиций не стала доминирующей в последующих христианских или лингвистических научных традициях. Примечательно, что, учитывая эти, предположительно, проблемные установки, а также наблюдаемые черты личности, которые, очевидно, могли быть социально очень дискомфортными для окружающих, Малан также сумел быть сострадательным автором христианских книг для детей и проявлять открытость к неевропейским формам христианства и ценить мудрость, выраженную в культурах Азии, что противоречило его негативным и пренебрежительным установкам. Один из его учителей, преподававший молодому швейцарскому студенту сирийский язык, провозгласил: «Бог, должно быть, создал его мозг из кирпичей Вавилонской башни». Другой, никогда не знавший его лично, по одному из его переводов «Восточного христианства» признал, что он был «странным, почти гением». Несомненно, он был необычайно одаренным человеком, движимым не только, казалось бы, ненасытным лингвистическим желанием понять человеческие выражения мудрости, но и глубоко христианским видением реальности, которое сдерживало и перенаправляло многие из его менее приятных аутистических привычек. Исторически ни один современный ученый не приблизился к лингвистическому разнообразию Меццофанти, который, как говорили, знал около пятидесяти живых языков на достаточно высоком уровне. Как видно на примере Соломона Цезаря Малана, количество языков, на которых он писал и читал, превышало восемьдесят, но возникают вопросы относительно природы этих языков и уровня понимания, которого он достиг в них. Это означает, с одной стороны, что необходимо более четко определить, сколько из них были древними языками, которые больше не используются как живые языки в определенных сообществах, а как классические языки, связанные с конкретными древними текстами, а с другой стороны, какую степень лингвистического понимания Малан фактически проявил в своем знании языков, на которых он читал и писал, особенно среди более необычных языков, встречающихся как в рукописных, так и в опубликованных версиях «Оригинальных заметок к книге Притчей». По крайней мере, в течение столетия после его смерти те, кто писали о Малане, считали, что он, как и Меццофанти, был скорее лингвистом, чем критиком. В свете более поздних исследований, касающихся как гиперполиглоссии Малана, так и его научных вкладов в христианские исследования в свое время, эта предыдущая оценка может быть пересмотрена с учетом нюансов. Лингвистические изыскания Соломона Цезаря Малана явно опережали его способность к критической оценке того, что он узнавал из изучения сравнительных пословиц. Его паремиология, особенно полученная из текстов, написанных на языках, представляющих культуры и истории, отличные от европейских и средиземноморских, выявляет ограничения в его понимании литературного и лингвистического герменевтического контекста древних текстов. Это было показано в недавних исследованиях многочисленных ссылок Малана на «Махабхарату», «Лунь Юй» и другие связанные с ними классические китайские тексты, а также различные китайские народные пословицы. Фактически, можно обоснованно утверждать, что он преуспел в этом отношении с текстами на языках, которые он изучал у живых людей, которые их использовали и хорошо понимали, а не с теми, которые он изучал самостоятельно. Например, его понимание мировоззренческих различий в различных тибетских текстах, которые он изучал, представляется более точным и менее подверженным ошибкам, чем в китайских текстах. Несмотря на то, что его библиотека включала работы по широкому кругу тем, которые указывали на его осведомленность о том, что тексты, которые он читал, затрагивали многогранные темы и необычный словарный запас, он не всегда понимал сложность текстов, которые читал (особенно в случае «Махабхараты»), и иногда склонялся к тому, чтобы адаптировать свое понимание определенных отрывков или фраз к своей христианской теологии и ее соответствующему мировоззрению. Это случалось нечасто, но проявляется в различных местах в опубликованной версии его magnum opus, что делает некоторые из его английских переводов иностранных текстов странно неуклюжими, если не невольно искаженными. Хотя все это необходимо признать сейчас, эти интерпретационные недостатки не должны заслонять то, что Малан действительно смог постичь и применить к своим оценкам переводов библейских текстов на ряд восточноазиатских языков, а также то, что он научился ценить в выражениях восточнохристианских традиций. В этих областях, и, признаться, напрямую связанных с его…

Because so much emphasis has been made in his son's biography as well as in later scholarship regarding Solomon Caesar Malan's extraordinary linguistic talents, that one area of undeniably devoted interest (and even what can be seen as compulsive obsession) has overshadowed what are also other areas of notable achievement. Fortunately, there has been some recent work done on Malan's sketch art (in pencil, pen, and watercolor in particular) that has highlighted the high quality of his amateur sketchings. Also, some attention has been given to his elegant calligraphic skills, as revealed in his Sacra Privata as well as in the manuscript version of the Original Notes on the Book of Proverbs. Within the latter work it has been noted that his Manchurian script involved a good many scripted errors, but became better over time, so that his calligraphic presentation in Manchurian in the Sacra Privata in 1852 was almost without any error. One Swiss Tibetologist noted that Malan wrote in three different styles of Tibetan, something that could be considered a relatively rare achievement. His Chinese calligraphy is elegant and written in the traditional form of Chinese characters with a controlled brush that rarely contains any errors. How well he wrote in languages such as Sanskrit, Hebrew, Arabic, Burmese, Persian, and Mongolian have yet to be studied. From another perspective, the collections of birds' eggs held at the Royal Albert Memorial Museum shows that he had an eye for natural details and a nuanced categorization of things. What has not yet been evaluated by experts are his attainments in bookbinding, music composition, carpentry, and architecture, of which there are important and extant examples. All these polymath interests put aside, the issue of Malan's hyperpolyglossia has rightly taken center stage in recent scholarship. Studies of this sort involve not only the linguistic learning that reaches competence in anywhere from six to eleven languages in order to be categorized as hyperpolyglossia, but also normally involves aspects of autistic personality traits that can make a person more or less socially awkward. An astute reading of A. N. Malan's biography of his father does indicate how at times Solomon Caesar Malan was harshly dismissive of those who dared to criticize him, strongly opinionated, dictatorial in his relationships to those under his authority, and a perfectionist in attitude, if not in attainment. These attitudes were also reflected in Malan's principled opposition to the promotion of Westcott and Hort's revised Greek text of the New Testament, started in 1853 and completed in
1881. It was one of the earlier presentations of that revised Greek text that provoked Malan to write a scholarly rebuttal from the Gospel of John in 1862. Another seemingly twisted attitude was his rejection of using transliterations of non European languages, because there were phonetic elements within them that had no equivalent in European languages. Instead, he preferred to write them out in their own script, rather than struggle with the arbitrariness of developing linguistic signs for what was unpronounceable in European languages. Later scholars have noted that neither of these two positions have become dominant in subsequent Christian or linguistic scholarly traditions. What is notable in the light of these putatively problematic attitudes on his part, as well as the observed personality traits that could obviously be socially very uncomfortable for those who lived with him and around him, Malan managed also to be a compassionate writer of Christian books for children, and had an open hearted attitude toward non European expressions of Christianity and appreciation of wisdom expressed in cultures in Asian contexts that defy the narrowness of those negative and dismissive attitudes. One of his teachers. who taught the younger Swiss student Syriac, proclaimed, "God must have made his brain of a brick form the Tower of Babel." Another, who had never known him personally, recognized from one of his translations of "Eastern Christianity" that he was a "strange near genius." Undoubtedly, he was an unusually gifted man who was driven not only by a seemingly insatiable linguistic desire to understand human expressions of wisdom, but also by a profoundly Christian vision of reality that curtailed and redirected many of his more unpalatable autistic habitudes. Historically speaking, no other modern scholar has approached the linguistic diversity of Mezzofanti;, who was said to have come to know about fifty living languages to a relatively high degree. As has been seen in the case of Solomon Caesar Malan, the number of languages in which he wrote and read exceeded eighty languages, but there are questions that should be raised regarding the nature of those languages and the relative level of comprehension he attained in them. This would mean, on the one hand, that there should be a clearer account of how many of them were ancient languages that are no longer used as living languages among certain communities, but as classical languages related to specific ancient texts, and on the other hand, what degree of linguistic comprehension did Malan actually manifest in his grasp of the languages that he read and wrote, especially among the more unusual languages that are found within both the manuscript and published versions of the Original Notes on the Book of Proverbs. For at least a century since his death, those who wrote about Malan believed that he, like Mezzofanti, was more of a linguist than a critic. In the light of more recent research related both to Malan's hyperpolyglossia and his scholarly contributions to Christian studies in his own day, that previous assessment can be given a nuanced recalibration. Solomon Caesar Malan's linguistic explorations clearly outpaced his ability to bring a thoroughly critical assessment to that which he was learning from the study of comparative wisdom sayings. His paremiology, especially as learned from those texts written in languages that represented cultures and histories distinct from European and Mediterranean cultures and histories, reveal limitations in his understandings of the literary and linguistic hermeneutic contexts of ancient texts. This has now been shown in recent studies of Malan's numerous references to the Mahābhārata, the Confucian Analects and other related classical Chinese texts, and various Chinese folk proverbs. In fact, it might be justifiably claimed that he did better in this regard with texts in languages which he learned from living persons who used them and understood them well, rather than those learned by his own assiduous self study. So, for example, his realization of the worldview differences within the various Tibetan texts he studied appears to be more precise and less often misjudged than those in Chinese texts. Even though his library included works in a wide range of topics that indicated much about his awareness that the texts he read dealt with multifaceted themes and unusual vocabularies, he did not always comprehend the complexities of the texts he read (especially in the case of the Mahābhārata), and sometimes he tended to domesticate his understanding of certain passages or phrases in terms of his Christian theology and its concomitent worldview. This did not happen often, but it is manifest in various places within the published version of his magnum opus that make some of his English renderings of foreign language texts strangely awkward, if not unwittingly misrepresentative. While all this must be recognized now, these interpretive shortcomings should not eclipse what Malan was in fact able to grasp with insight and apply to his evaluations of translations of biblical texts in a number of East Asian languages, as well as what he learned to appreciate particularly in expressions of Eastern Christian traditions. In those realms, and admittedly directly related to his own Christian commitments, Malan's achievements went beyond skills of translation into realms of critical insight. There is more to be found and evaluated within the works of this "strange near genius," but it must be done primarily now by those whose scholarly expertise are in languages and cultures dealt with in the Original Notes on the Book of Proverbs and other published works that have not yet been systematically and critically studied. As has been shown above, recent scholarship has provided helpful insights into Malan's skills and shortcomings in Chinese, Manchurian, Sanskrit, and Tibetan, but there are at least fifty other languages explored within Malan's magnum opus yet to be studied and evaluated. Those scholars who would take up such tasks must have a more focused and informed training in particular linguistic corridors than Malan himself had, even though they cannot replicate his hyperpolyglossia. In so doing, the pearls within the coarser shells of his writings that still remain hidden may yet be identified and appreciated—especially in his Indological, Hebraic, Arabic and "Oriental" learning.

Опубликованные работы

Книга Адама и Евы, также называемая «Конфликт Адама и Евы с Сатаной», книга ранней Восточной Церкви, переведенная с эфиопского (Gadla Adan wa Hewan) с примечаниями из Куфале, Талмуда, Мидрашима и других восточных произведений. Лондон и Эдинбург: Уильямс и Норгейт, 1882. «Конфликт святых апостолов» – апокрифическая книга ранней Восточной церкви, переведенная с эфиопского манускрипта. Послание святого Дионисия Ареопагита к Тимофею, переведенное с эфиопского манускрипта. Евангелие от Иоанна. Переведено по одиннадцати старейшим версиям, исключая латинскую, и сопоставлено с английской Библией: с примечаниями ко всем предложенным пяти священнослужителями альтернативам в их пересмотренной версии этого Евангелия. Опубликовано в 1857 году. Лондон: Дж. Мастерс, 1862. Письмо к достопочтенному графу Шафтсбери. О пантеистической и буддийской тенденциях китайских и монгольских версий Библии, изданных этим обществом. Лондон: Белл и Далди, 1856. Письма молодому миссионеру. Лондон: Джозеф Мастерс, 1858. Жизнь и времена святого Григория Просветителя, основателя и покровителя Армянской Церкви. Лондон: Ривингтон, 1868. Чудеса нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа, объясненные для сельских детей. Лондон: Джордж Белл и сыновья, 1881. О корейской версии Евангелий. Лондон: К. Грин, 1890. Оригинальные документы Коптской Церкви. Лондон: Д. Натт, 1872–1873. Оригинальные примечания к Книге Притчей, преимущественно из восточных писаний. Три тома. Лондон и Эдинбург: Уильям и Норгейт, 1889–1893. Притчи нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа. Два тома. Лондон: Белл и Далди, 1872. Защита принятого греческого текста и авторизованного перевода Нового Завета: в ответ на критику декана Кентерберийского. Лондон: Хатчардс, 1869. Остатки Вознесения святого Иоанна Евангелиста, переведенные с армянского. Семь глав (Матфея I–VI и Луки XI), пересмотренные С. К. Маланом. Лондон: Хатчардс, 1881. Краткая история Грузинской Церкви. Лондон: Сондерс [и] Орли, 1864. «Троекратный Саньцзе-кин» или Трехсторонний классический труд Китая, изданный I. Ван Покёу, II. протестантскими миссионерами в этой стране и III. вождем повстанцев Тхэ Пин Ван (Хун Сючуань). Лондон: Д. Натт, 1856. Кто есть Бог в Китае, Шин или Шанти? Замечания об этимологии слов «Элохим» и «Теос» и о переводе этих терминов на китайский язык. Лондон: Сэмюэл Багстер, 1855.

The Book of Adam and Eve, also called The Conflict of Adam and Eve with Satan, a Book of the early Eastern Church, translated from the Ethiopic (Gadla Adan wa Hewan) with notes from the Kufale, Talmud, Midrashim, and other Eastern works. London and Edinburgh: Williams and Norgate, 1882. The Conflict of the Holy Apostles, an apocryphal book of the early Eastern Church translated from and Ethiopic Ms. The Epistle of S. Dionysius the Areopagite to Timothy, translated from an Ethiopic Ms. The Gospel According to Saint John. Translated from the Eleven Oldest Versions Except the Latin, and Compared with the English Bible: with notes on every one of the alternations proposed by the five clergymen in their revised version of this gospel. Published in 1857. London: J. Masters, 1862. A Letter to the Right Honourable the Earl of Shaftesbury . On the Pantheistic and on the Buddhistic Tendency of the Chinese and of the Mongolian Versions of the Bible Published by that Society. London: Bell and Daldy, 1856.
Letters to a Young Missionary. London: Joseph Masters, 1858. The Life and times of S. Gregory the Illuminator, the Founder and Patron Saint of the Armenian Church. London: Rivington, 1868. The Miracles of our Lord and Saviour Jesus Christ, Explained to Country Children. London: George Bell and Sons, 1881. On the Corean version of the Gospels. London: C. Green, 1890. Original Documents of the Coptic Church. London: D. Nutt, 1872 1873. Original Notes on the Book of Proverbs, mostly from eastern writings. Three volumes. London and Edinburgh: William and Norgate, 1889 1893. The Parables of Our Lord and Saviour Jesus Christ. Two volumes. London: Bell and Daldy, 1872. A Plea for the Received Greek Text and for the Authorised Version of the New Testament: In Answer to Some of the Dean of Caterbury's Criticism of Both. London: Hatchards, 1869. The Rest of Assumption of S. John the Evangelist, translated from the Armenian. Seven Chapters (Matthew I VI and Luke XI) of the Revised by S. C. Malan. London: Hatchards, 1881. A Short History of the Georgian Church. London: Saunders [and] Orley, 1864. The Three fold San tsze king; or, The Trilateral Classic of China, as Issued I. by Wang Po keou, II. by Protestant Missionaries in that Country; and III. By the Rebel Chief Tae ping wang (Hung Hsiu ch'uan). London: D. Nutt, 1856.
Who is God in China, Shin or Shangte? Remarks on the Etymology of Elohim and of Theos, and on the Rendering of these Terms into Chinese. London: Samuel Bagster, 1855.

Неопубликованные работы

Святая Привата. Пожертвовано Бодлейской библиотеке 19 сентября 1859 года. Шифр: MS. or. Polyg. f.1. Оригинальные заметки к Книге Притчей. Пожертвовано Бодлейской библиотеке в октябре 1894 года. Шифр: MS. Ind. Insti. Misc. 10. Сирия, Ассирия и Армения. Рисунки с натуры, выполненные с 1 мая по 29 июля 1850 года. Том IF (274 эскиза). Пожертвовано Британской библиотеке. Шифр: Add. MS. 45360.