Проблема боли: К.С. Льюис о зле и Боге.

Введение

«Проблема боли» – книга 1940 года К. С. Льюиса, посвященная проблеме зла, в которой Льюис утверждает, что человеческие страдания, страдания животных и существование ада не являются достаточными основаниями для отказа от веры в доброго и всемогущего Бога. Льюис заявляет, что его книга «прежде всего не стремится доказать истинность христианства, а описывает его истоки – задача, необходимая для того, чтобы правильно определить контекст проблемы боли». Он начинает с рассмотрения несостоятельности распространенных аргументов против веры в справедливого, любящего и всемогущего Бога, таких как: «Если бы Бог был добр, Он сделал бы Свои творения совершенно счастливыми, а если бы Он был всемогущ, Он смог бы сделать все, что пожелает. Но творения несчастливы. Следовательно, Богу не хватает либо доброты, либо силы, либо и того, и другого». В книге рассматриваются темы человеческих страданий и греховности, страданий животных и проблема ада, и предпринимается попытка примирить их с всемогущей силой, превосходящей человеческое понимание.

Введение

Льюис начинает с описания своей прежней атеистической позиции и в общих чертах излагает "проблему зла и страданий". Он задается вопросом, как, если мир так полон страданий, люди вообще могли приписать его происхождение благому божеству? Затем он описывает три общих признака, свойственных всем развитым религиям, и четвертый признак, уникальный для христианства. 1) Переживание нуминозного (благоговение, трепет и общее ощущение столкновения с чем-то потусторонним, "неземным"). 2) Признание существования морали. 3) Нуминозное как гарант морали. 4) Реальные исторические события.

Всемогущество Бога

Льюис вновь формулирует проблему боли в более простой форме: "Если бы Бог был благ, Он желал бы, чтобы Его творения были совершенно счастливы, и если бы Бог был всемогущ, Он мог бы сделать то, что пожелает. Но творения несчастливы. Следовательно, Богу не хватает либо благости, либо силы, либо и того, и другого". Льюис утверждает, что если придерживаться общепринятых значений этих слов, как наилучших или единственно возможных, то проблема останется неразрешимой. Возможность её решения зависит от понимания слов "добрый", "всемогущий" и "счастливый" в более широком смысле. Он рассуждает о природе "невозможного", заключая, что всё самопротиворечивое не подпадает под действие Божественного всемогущества, поскольку не является сущностью; с Богом возможно всё. Затем Льюис переходит к рассмотрению природы мира/материи. Поскольку существуют вещи, отличные от отдельной личности и Бога, невозможно создать условия, идеально подходящие для каждого. Он также вводит понятие Свободной воли и то, как она дополнительно препятствует постоянному избавлению всех от страданий, хотя он признаёт существование чудес. Льюис предполагает, что, возможно, этот мир – не "лучшая из всех возможных" вселенных, а единственно возможная. Он признаёт возражение, что если Бог благ и предвидел, к каким страданиям это приведёт, то зачем Он это допустил? Льюис не знает ответа на этот вопрос и говорит, что его цель не в этом, а лишь в том, чтобы понять, как благость (подтверждённая другими основаниями) и страдание могут сосуществовать без противоречия.

Божественная доброта

Льюис проводит аналогию, чтобы сравнить наше понимание добра с пониманием добра Божьего. Он говорит, что разница между ними подобна разнице между попыткой ребенка нарисовать круг в первый раз и идеальным кругом. Далее он утверждает, что люди хотят не доброго Бога или Отца, а скорее "добродушного старца, которому нравится наблюдать за тем, как молодежь развлекается". Любовь и доброжелательность – это не одно и то же. Затем Льюис обобщает различные виды любви и аналогии, представленные в Писании, которые описывают отношения Бога с человечеством. Льюис утверждает, что проблема страдания неразрешима, если мы приписываем слову "любовь" "незначительное значение". Бог вкладывает Свою доброту в нас, и наша высшая задача – отвечать на эту любовь, а не проявлять инициативу; любовь может причинять нам боль, но лишь потому, что объект любви нуждается в преображении, чтобы стать достойным любви в полной мере.

Зло человечества

Льюис начинает с вопроса, почему людям требуется столько изменений. Он сразу же делится христианским ответом, что люди использовали свободу воли, чтобы стать очень злыми. Затем он говорит о том, что когда Иисус и апостолы проповедовали, люди осознавали реальную вину, заслуживающую Божьего гнева, но в XX веке люди не верят, что они находятся в "смертельной опасности". Он винит в этом приписывание доброты самим себе и влияние психоанализа на общественное сознание, которые вытесняют здоровое чувство стыда из нашего коллективного разума. Льюис признает критику, заключающуюся в вопросе о том, какой конкретный, индивидуальный вред мы нанесли Богу, чтобы заслужить Его постоянный гнев. Льюис утверждает, что эта критика отпадает, когда человек испытывает истинное чувство вины. "Когда мы просто говорим, что мы плохи, Божий гнев кажется варварской доктриной; как только мы осознаем свою низость, он представляется неизбежным, лишь закономерным следствием Божьей доброты". Затем он добавляет несколько соображений, "чтобы сделать эту реальность менее невероятной". 1) Мы обманываемся, глядя на внешнюю сторону вещей: не следует принимать наши неизбежно ограниченные слова за исчерпывающее описание худшего, что таится внутри нас. 2) Хотя существует общественное сознание и коллективная вина, не позволяйте этой идее отвлекать вас от вашей собственной "старомодной вины", не имеющей отношения к "системе". Часто это лишь предлог для уклонения от настоящей проблемы. Как только мы осознаем свою индивидуальную испорченность, мы можем перейти к рассмотрению коллективной вины. 3) "У нас есть странная иллюзия, что само время стирает грех". 4) Мы должны остерегаться чувства, что в количестве есть "безопасность". 5) Разные эпохи преуспевали в разных добродетелях. Возможно, в другие времена было больше мужества или целомудрия, но Бог не был ими доволен, так почему же Он должен быть доволен нами? 6) Все добродетели должны сдерживать друг друга, иначе добродетель, стоящая выше остальных, низвергнет все в порок. 7) Святость Бога – это нечто большее и отличное от морального совершенства. 8) Не перекладывайте вину за человеческое поведение на Творца. Хотя невозможно в совершенстве следовать моральному закону, "окончательную проблему нельзя использовать как еще один способ избежать ответственности". Вы могли бы быть столь же благочестивы, как первые христиане, но многие этого не хотят. Затем Льюис говорит, что он не верит в доктрину тотальной испорченности на логических и эмпирических основаниях. Кроме того, стыд ценен не как эмоция, а как прозрение, которое он даёт. Он замечает, что чем святее человек, тем глубже он осознает свою ничтожность.

Lewis starts off by asking why humans need so much alteration. Immediately he shares the Christian answer that humans have used free will to become very bad. He then talks about when Jesus and the apostles preached people understood a real consciousness deserving a divine anger, but in the 20th century people don’t believe they are "mortally ill". He blames misattributing kindness to ourselves and the effect of psychoanalysis on the public mind for driving out a healthy sense of shame from our collective minds. Lewis acknowledges the critique of what specific, individual harm have we done to God for God to be always angry. Lewis says that when a person feels real guilt, this critique falls away. "When we merely say that we are bad, the ‘wrath’ of God seems a barbarous doctrine; as soon as we perceive our badness, it appears inevitable, a mere corollary from God’s goodness." He then goes on to add a few considerations "to make the reality less incredible". 1) We are deceived by looking on the outside of things: we should not mistake our inevitably limited utterances for a full account of the worst that is inside. 2) While there is a social conscious and corporate guilt, don’t let the idea distract you from your own "old fashioned guilts" that have nothing to do with the ‘system’. Often, it’s an excuse for evading the real issue. Once we’ve learned of our individual corruption, we can go on to think about corporate guilt. 3) "We have a strange illusion that mere time cancels sin." 4) We must guard against the feeling that there is ‘safety in number’. 5) Different ages excelled in different virtues. Other times might have been more courageous or chaste but God was not content with them, so why should he be content with us. 6) All the virtues need to control one another, if not then the virtue which stands above others will tumble all into vice. 7) The Holiness of God is something more and other than moral perfection. 8) Don’t shift blame for human behavior to the Creator. While it is not possible to follow the moral law perfectly, "the ultimate problem must not be used as one more means of evasion". You could be as pious as the early Christians but many don’t intend it. Lewis then says that he doesn’t believe in the doctrine of Total Depravity on logical and experiential grounds. Also, shame is of value, not as an emotion but for the insight that it provides. He shares how he notices that the holier a man is the more fully aware he is of his vileness.

Падение человека

Льюис объясняет, что христианский ответ на человеческую злость – это учение о грехопадении: «Человек ныне внушает ужас Богу и самому себе и является существом, плохо приспособленным к вселенной, не потому, что Бог создал его таким, а потому, что он сам стал таким, злоупотребляя своей свободной волей». Он подробно рассматривает две «дохристианские» теории, против которых предостерегает доктрина о грехопадении: монизм и дуализм. Первая утверждает, что Бог, находясь выше добра и зла, беспристрастно производит последствия, которые мы называем добром и злом. Вторая – что существует равная и независимая сила, порождающая зло. Льюис считает, что доктрина о грехопадении не отвечает на вопрос, было ли лучше Богу создать или не создавать, или же справедливо ли наказывать потомков за грехи их далеких предков. Затем он пересматривает историю из Книги Бытия, главы 3, и приводит аргумент, согласно которому мы не можем назвать наших прародителей более «дикими», чем мы сами сегодня. Он защищает цивилизации прошлого, утверждая, что они, вероятно, были столь же цивилизованны, как и мы, но в иных формах. Он заключает, что наука не имеет возражений против доктрины о грехопадении, но признает более сложную философскую проблему: идея греха предполагает наличие закона, против которого можно согрешить, а первый человек не мог совершить первый грех. Льюис отмечает, что доктрина не утверждает, будто грех был социальным, а скорее грехом против Бога, актом непослушания. Льюис говорит: «Мы должны искать первородный грех на более глубоком и вневременном уровне, чем уровень общественной морали». Льюис рассказывает, как святой Августин назвал этот грех гордыней, с которой сталкивается каждый человек, когда осознает Бога как Бога, а себя – как отдельную личность. Он приводит несколько примеров этого выбора, а затем описывает, как, по его мнению, произошло падение человека. После этого Льюис утверждает: «Акт самоволия со стороны существа, представляющий собой полное искажение его сущности как творения, – это единственный грех, который можно понимать как грехопадение». После этого Бог начал «править» человеком не законами духа, а законами природы. Таким образом, человеческий дух перестал быть хозяином человеческой природы и превратился в простого жильца или узника в собственном доме. Льюис утверждает, что это состояние передается по наследству. Он говорит, что наше нынешнее состояние обусловлено тем, что мы являемся частью испорченного рода, а не страдаем за бунт далеких предков. Льюис признает, что его объяснение поверхностно, поскольку он ничего не сказал о древе жизни и древе познания добра и зла, а также о том, что говорил об этом апостол Павел. Он также использует аналогию с квантовой физикой, чтобы показать, что, пытаясь привести иллюстрации, мы отдаляемся от реальности. Он приводит пример из Ветхого Завета, чтобы показать, как первородный грех мог передаваться, если рассматривать вещи с более общинной точки зрения. Он подводит итог главе, говоря, что «человечество как вид само себя испортило, и поэтому благо для нас в нынешнем состоянии должно означать прежде всего исцеление или исправление».

Lewis explains how the Christian answer to human wickedness is the doctrine of the Fall: "Man is now a horror to God and to himself and a creature ill adapted to the universe not because God made him so but because he has made himself so by the abuse of his free will." He details two "sub Christian" theories which the doctrine of the Fall guards against: Monism and Dualism. The first saying God, being above good and evil, produces impartially the effects to which we call good and evil. The second saying there’s an equal and independent power that produces evil. Lewis says that he doesn’t think the doctrine of the Fall answers whether it was better for God to create or not to create. Or if it is ‘just’ to punish individuals for the faults of their remote ancestors. He then reviews the story from Genesis 3 and follows it with an argument saying that we cannot call our early ancestors more ‘savage’ than we are today. He gives a defense of civilizations past and says they were probably just as civilized like us but in different ways. He concludes that science has nothing to say against the doctrine of the Fall, but acknowledges a more philosophical problem. That the idea of sin presupposes a law to sin against and the first man could not commit the first sin. Lewis points out though that the doctrine doesn’t say the sin was a social sin but a sin against God, an act of disobedience. Lewis says, "We must look for the great sin on a deeper and more timeless level than that of social morality." Lewis shares how Saint Augustine called this sin Pride and all humans face it when they become aware of God as God and itself as self. He gives a few illustrations of this choice then paints a picture of what he guesses actually happened when Man fell. After his illustration, Lewis says, "the act of self will on the part of the creature, which constitutes an utter falseness to its creaturely position, is the only sin that can be conceived as the Fall". God then began "ruling" Man not by the laws of the spirit but by the laws of nature. Therefore, the human spirit moved from being the master of human nature to become a mere lodger or prisoner in its own house. Lewis then says this condition was passed down biologically. He says that our present condition is because we are a part of a spoiled species, not that we’re suffering for the rebellion of remote ancestors. Lewis says that his explanation is shallow for he has said nothing about the trees of life and knowledge of good and evil, and nothing about what the apostle Paul has said on the subject. He also uses an analogy to quantum physics in that when we try to draw illustrations we are moving further away from reality. He does use an example from the Old Testament to show how original sin might have been passed down if we take a more communal/societal view of things. He sums up the chapter by saying "man, as a species, spoiled himself, and that good, to us in our present state, must therefore mean primarily remedial or corrective good".

Человеческая боль

Он говорит, что боль неотъемлема от мира, где встречаются души, и злонамеренные действия душ друг против друга, вероятно, составляют четыре пятых боли этого мира. И он утверждает, что вполне законно спрашивать, почему людям разрешено мучить друг друга. Он уточняет свое предыдущее утверждение о том, что люди способны испытывать лишь исцеляющее благо, и признает, что это неполный ответ. Он разделяет боль на два вида: 1) физическое ощущение и 2) любое переживание, физическое или душевное, которое человеку неприятно. Он говорит, что истинная цель любого существа – самоотдача, возвращение воли, которую мы считаем своей, и эта необходимость – ежедневное явление, которое по своей природе болезненно. Он утверждает, что этот процесс облегчается самой болью, поскольку 1) люди не отказались бы от своей воли, если бы все было благополучно, поэтому боль – это узнаваемое и не замаскированное зло; «каждый человек понимает, что что-то не так, когда ему причиняют боль». 2) Боль разрушает иллюзию, что нам всего достаточно. 3) Мы понимаем, что действуем ради Бога, если материальное проявление нашего выбора болезненно или, по крайней мере, противоречит нашим склонностям. Прежде всего, Льюис говорит, что садисты и мазохисты ничем не отличаются, они лишь изолируют и преувеличивают аспект нормального наслаждения. Садист преувеличивает момент единения, говоря: «Я настолько властен, что даже мучаю тебя», а мазохист преувеличивает противоположную сторону, говоря: «Я настолько пленен, что приветствую даже боль от твоих рук». Если бы эти люди осознали истинную природу боли, их привычки перестали бы доставлять им удовольствие. Чтобы подчеркнуть свою мысль, он произносит, пожалуй, самую известную фразу из этой книги: «Бог шепчет нам в удовольствиях, говорит через совесть, но кричит в боли: это Его мегафон, чтобы пробудить глухой мир». Он говорит, что признание этой истины лежит в основе всеобщего чувства, что злые люди должны страдать – чувство возмездия. Хотя некоторые стремятся отказаться от возмездия, Льюис утверждает, что это сделает любое наказание несправедливым, а любые попытки исправить поведение будут противоречить сами себе. На другом уровне Льюис говорит, что мы испытываем жажду мести. Однако эта страсть упускает из виду цель, сосредотачиваясь на средствах. Он отмечает, что библейские предки, вероятно, имели в виду возмездие, когда говорили о «гневе» или «мщении» Бога. Боль дает злым людям единственную возможность исправиться.

He says that pain is inherent in a world where souls meet and souls acting wickedly towards each other probably accounts for four fifths of the World’s pain. And he says it’s a legitimate question to ask why humans are given permission to torture each other. He refines his previous statement that the people can only experience remedial good and says it’s an incomplete answer. He classifies pain into two senses: 1) a physical sensation and 2) any experience, physical or mental, that person dislikes. He says that the proper aim of any creature is to self surrender – to offer back the will which we claim as our own, and this necessity is a daily occurrence which is inherently painful. He says this process is made easier through pain itself because 1) people would not surrender if all was well, so pain is recognizable and unmasked evil; "every man knows something is wrong when he is being hurt". 2) Pain shatters the illusion that we have enough for ourselves. 3) We know we’re acting for God’s sake if the material action of our choice is painful or at least contrary to our inclinations. For the first, Lewis says sadists and masochists are no different, they just isolate and exaggerate an aspect of normal pleasure. The sadists exaggerates the moment of union by saying "I am such a master that I even torment you" and the masochist exaggerates the complementary side by saying "I am so enthralled that I welcome even pain at your hands." If these people recognized pain for what it was, their habits would cease to provide a pleasurable stimulus. To underline his point he says probably the most famous line from this book: "God whispers to us in our pleasures, speaks in our conscience, but shouts in our pain: it is His megaphone to rouse a deaf world." He says that a recognition of this truth underlies the universal feeling that bad men ought to suffer – a sense of retribution. While some people want to do away with retribution, Lewis says that to do so would make all punishment unjust and any act to correct behavior would contradict itself. On another level, Lewis says that we experience a thirst for revenge. This passion though loses sight of the end in the means. He notes how biblical ancestors probably meant retribution when they spoke of God’s ‘vengeance’. Pain gives the only opportunity for bad men to amend.

Черт возьми.

Льюис повторяет, что признание свободы воли означает, что некоторые люди выберут бунт, и не все будут спасены. Он говорит, что нет другой доктрины, от которой он хотел бы избавиться больше, и что она подкреплена Писанием, самим Иисусом Христом и разумом. Хотя некоторые злоупотребляют ею и трагедии происходят из-за принятия этой доктрины, христиане проповедуют ее, потому что это ужасная возможность, и ее последствия еще ужаснее. Затем Льюис формулирует реальную проблему: "Так много милосердия, и все же есть ад". Он сначала говорит, что доктрина невыносима, но моральна. Затем излагает обычные возражения и свои ответы на них. 1) Многие люди, по словам Льюиса, возражают против возмездия как формы наказания. Он напоминает читателям о предыдущей главе, где показал основу праведности в наказании/боли и как оно может привести к покаянию. Но что, если наказание не приведет к этому? Он спрашивает читателя, мог бы он позволить злодею вечно пребывать в счастье, полагая, что он одержал верх? Если человек не может этого допустить, то является ли это чувство его собственной злобой или ненавистью? Или оно раскрывает конфликт между Справедливостью и Милосердием? Он цитирует Фому Аквинского и Аристотеля, которые утверждают, что страдание и стыд, соответственно, не являются благом сами по себе, а лишь средством достижения цели. Он завершает свой ответ на это возражение словами: "Оправдывать зло – значит просто игнорировать его, считать его хорошим". Прежде чем перейти к следующему возражению, Льюис ссылается на слова Христа об аде. Помимо того, что ад – это приговор, вынесенный судом, Христос говорит, что люди предпочитают тьму свету и что выбирают ад как последний акт отрезания себя от всего, что не является ими. 2) Второе возражение, на которое отвечает Льюис, – несоразмерность между вечным проклятием и временным грехом: если ад вечен, то это наказание несоизмеримо больше, чем все, что мы можем совершить на земле. Льюис отвечает, что представление о вечности как о простом продолжении времени неопределенно и предлагает свою метафору того, как вечность может выглядеть на самом деле. Он также говорит, что окончательный суд должен наступить в определенное время, и всеведение знает, когда. 3) Третье возражение – "плодотворная интенсивность мук ада", как это изображено в средневековом искусстве и в отрывках из Писания. Льюис говорит, что разрушение подразумевает создание чего-то другого, например, пепла, газов и тепла после сжигания бревна, так что, возможно, ад – это "остатки" душ? Затем Льюис говорит: "То, что брошено (или бросает себя) в ад, – это не человек: это "остатки". Быть полноценным человеком означает иметь страсти, подчиненные воле, а волю – обращенную к Богу: быть человеком – значит быть бывшим человеком или "проклятым призраком", что, вероятно, означает состоять из воли, полностью сосредоточенной на себе, и страстей, совершенно неконтролируемых волей". Затем он завершает, говоря: "Ад – это ад, не с его точки зрения, а с небесной". 4) Четвертое возражение, которое он выдвигает, состоит в том, что ни один "милосердный человек", благословленный на небесах, не мог бы оставаться там, пока хотя бы одна человеческая душа находится в аду, и если бы это было так, то был бы он более милосердным, чем Бог? Льюис говорит, что это возражение предполагает, что рай и ад "сосуществуют в одном временном измерении", как истории двух стран. Льюис указывает на Христа, который подчеркивает не длительность, а окончательность. Он говорит, что мы знаем больше о небе, чем об аде, "потому что небо – это дом человечества. Оно ни в коем случае не параллельно небу: это "темнота снаружи", внешний край, где бытие исчезает в небытие". 5) Последнее возражение гласит, что окончательная потеря одной души означает поражение всемогущества. Льюис согласен с этим. Он говорит, что, создавая существ со свободной волей, Бог подчиняется возможности такого поражения. Льюис называет это поражение чудом, "потому что создание вещей, которые не являются Им Самим, и, таким образом, в каком-то смысле, способных противостоять Своему творению, является самым удивительным и невообразимым из всех деяний, которые мы приписываем божеству". Льюис заключает главу тем, что все ответы на возражения против ада сами по себе являются вопросом: "Что вы просите Бога сделать?" Что бы вы ни хотели, Бог уже сделал. Простить их? Это уже сделано. Оставить их в покое? Это то, что Он делает. Также Льюис напоминает читателю, что при обсуждении ада не следует держать в уме своих друзей и врагов, поскольку оба они затуманивают разум, а следует думать о себе.

Lewis restates that allowing free will means that some people will choose rebellion and not all will be saved. He says that there was no other doctrine that he wished he could remove more, that it has the support of scripture, Jesus Christ himself, and reason. While some overdo it and tragedies have come from espousing the doctrine, Christians preach it because it is a terrible possibility and its horrors are worse. Lewis then states the real problem: "so much mercy, yet still there is Hell". He first says that the doctrine is not tolerable but it is moral. Then lays out the ordinary objections and his responses to them. 1) Many people, Lewis says, object to retributive punishment. He reminds readers of a previous chapter of how he showed a core of righteousness in punishment/pain and how it could lead to repentance. But what if the punishment didn’t lead there? He asks the reader if they could really allow a wicked person to go forever into eternity happy and thinking they had the last laugh? If a person wouldn’t allow that, then is that feeling their own wickedness or spite? Or does it reveal the conflict between Justice and Mercy? He quotes Aquinas and Aristotle who says that suffering and shame, respectively, are not good in and of themselves but as a means to an end. He finishes his response to this objection by saying "to condone an evil is simply to ignore it, to treat it as if it were good". Before going to the next objection Lewis references Christ’s words about Hell. In addition to Hell being like a sentence given at a tribunal, Christ says that men prefer darkness to light and that men choose Hell as a final act of cutting themselves off from all things that are not themselves. 2) The second objection Lewis responds to is the disproportion between eternal damnation and transitory sin: if hell is for eternity then it as a punishment far outweighs anything we could do on earth. Lewis responds by first saying that the idea of eternity as a mere prolongation of time is uncertain and offers his metaphor for what eternity might really look like. He also says that a finality of judgment must come some time and omniscience would know when. 3) A third objection is the "fruitful intensity of the pains of hell" as depicted famously in medieval art and passages of scripture. Lewis says destruction implies the creation of something else, like ashes, gases, and heat after burning a log, so what if Hell is the ‘remains’ of souls? Then Lewis says, "What is cast (or casts itself) into hell is not a man: it is ‘remains’. To be a complete man means to have the passions obedient to the will and the will offered to God: to have been a man – to be an ex man or ‘damned ghost’ – would presumably mean to consist of a will utterly centered in its self and passions utterly uncontrolled by the will." He then finishes off suggesting "hell is hell, not from its own point of view, but from the heavenly point of view". 4) The fourth objection he states is that no "charitable man" blessed in heaven could stay there while even one human soul was in hell, and if so would he be more merciful than God? Lewis says that this objection assumes that heaven and hell "co exist in unilinear time" like the histories of two countries. Lewis points to Christ who emphasizes not the point of duration but that of finality. He says that we know more about heaven than we do of hell "for heaven is the home of humanity It is in no sense parallel to heaven: it is ‘the darkness outside’, the outer rim where being fades away into nonentity". 5) The final objection says that the ultimate loss of a single soul means the defeat of omnipotence. Lewis agrees that it does. He says that by creating beings with free will God submits to the possibility of such a defeat. Lewis calls this defeat a miracle, "for to make things which are not Itself and thus to become, in a sense, capable of being resisted by its own handiwork, is the most astonishing and unimaginable of all feats we attribute to a deity". Lewis concludes the chapter by saying that all answers to objections of hell are themselves a question: "What are you asking God to do?" Whatever it is you would like God has already done. To forgive them? It is already done. To leave them alone? That is what He does. Also, Lewis reminds the reader that in discussing Hell we should not keep our friends and enemies before our eyes since both obscure reason, but to think of ourselves.

Небо

Льюис начинает последнюю главу книги с утверждения, что не упоминать о небе – значит «исключить почти всю одну сторону повествования» и это не будет христианским подходом. Он говорит, что нам не стоит бояться, что небо – это взятка, поскольку оно предлагает нам ничто из того, чего «может желать душа, ищущая выгоды», и что чистые сердцем увидят Бога, потому что только они этого хотят. «Любовь, по определению, стремится наслаждаться своим объектом», как мужчина, желающий жениться на любимой женщине. Льюис рисует картину, что на каждой душе есть своего рода подпись, которую мы осознаем, но не знаем всех деталей, и которой мы никогда не сможем по-настоящему обладать. Он утверждает, что наследственность и среда могут создать эту подпись, но они лишь инструменты, посредством которых Бог творит душу. «Форма, в которой сделан ключ, была бы странной вещью, если бы вы никогда не видели ключа, а сам ключ – странной вещью, если бы вы никогда не видели замок». Он продолжает рисовать прекрасную картину рая и того, как он вместит в себя каждое истинное человеческое желание, которое у нас когда-либо было. Как ты, слушатель, узришь Его, а не кого-то другого. «Бог будет смотреть на каждую душу, как на первую любовь, потому что Он и есть первая любовь». Он продолжает: «Мир подобен картине с золотым фоном, а мы – фигуры на этой картине. Пока вы не выйдете за пределы плоскости картины в огромные измерения смерти, вы не сможете увидеть золото». Если это мнение ошибочно, говорит он, то его ждет нечто лучшее. Небо – «безусловно, непрерывная, но никогда не завершающаяся попытка каждой души передать свое уникальное видение всем остальным (и посредством чего земное искусство и философия – лишь неуклюжие подражания) – также является одной из целей, ради которых был создан человек. Ибо единство существует лишь между различными». Льюис показывает, что это даже проявляется в Троице: «Отец вечно рождает Сына, а Святой Дух исходит: Божество вводит различие внутри Себя, чтобы союз взаимной любви превзошел простое арифметическое единство или самотождественность». Льюис развивает эту иллюстрацию, говоря, что душа – это пустота, которую Бог постоянно наполняет в вечности, за которой следует постоянное опустошение, самоуничтожение, самоотдача души, чтобы стать более истинной самой собой. Это самопожертвование, говорит Льюис, – то, чего мы не можем избежать, оставаясь в земном или будучи спасенными. «То, что находится за пределами этой самоотдачи, – это просто и исключительно Ад». Эта «священная игра» – это пир, который ведет Сам Бог, где Он вечно отдает Себя и принимает Себя в жертву. Он заканчивает словами, что «все боли и радости, которые мы познали на земле, – это ранние посвящения в движения этого танца, который не существует ради нас, а мы – ради него».

Lewis starts off the last chapter of the book by stating that not mentioning heaven is "leaving out almost the whole of one side of the account" and would not be a Christian one. He says that we don’t need to be afraid that heaven is a bribe because heaven offers us nothing that "a mercenary soul can desire", that the pure in heart will see God because they are the only ones who want to. "Love, by definition, seeks to enjoy its object" like a man wanting to marry the woman he loves. Lewis paints the picture that there’s a signature on each soul that we’re aware of but don’t have all the details about and that we can never really possess. He says heredity and environment might produce this signature but those are only the instruments by which God creates a soul. "The mold in which a key is made would be a strange thing, if you had never seen a key: and the key itself a strange thing if you had never seen a lock." He continues to paint a beautiful illustration of heaven and how it would fit every real, human desire we ever had. How you, listener, will behold Him and not another. "God will look to every soul like its first love because He is its first love." He goes on "The world is like a picture with a golden background, and we the figures in that picture. Until you step off the plane of the picture into the large dimensions of death you cannot see the gold." If this opinion is false, he says, then something better than his opinion is waiting. That heaven is "doubtless the continually successful, yet never complete, attempt by each soul to communicate its unique vision to all others (and that by means whereof earthly art and philosophy are but clumsy imitations) is also among the ends for which the individual was created. For union exists only between distincts." Lewis shows how this is even demonstrated in the Trinity: "The Father eternally begets the Son and the Holy Ghost proceeds: deity introduces distinction within itself so that the union of reciprocal loves may transcend mere arithmetical unity or self identity." Lewis furthers the illustration saying that the soul is a hollow that God continually fills in eternity followed by a constant emptying, self dying, self giving by the soul so as to become more truly itself. This self sacrifice, Lewis says, is not something we can escape by remaining earthly or being saved. "What is outside this self giving is simply and solely Hell". This "holy game" is a party led by God himself where he gives Himself eternally and receives Himself back in sacrifice. He finishes by saying that "all pains and pleasures we have known on earth are early initiations in the movements of that dance it does not exist for us, but we for it".

Приложение

Льюис использует эту возможность, чтобы дополнить свои рассуждения клиническим опытом его коллеги, доктора Р. Хаварда, также являвшегося членом Инклингов. Он говорит о воздействии физической и душевной боли, при этом отмечает, что душевную боль переносить сложнее и она менее заметна. Он указывает на то, что многие люди принимают вызов, брошенный болью, сохраняя при этом невозмутимость и самоотверженность, а иногда даже создают выдающиеся произведения и закаляют свой характер, превращая его в крепкую сталь. В заключение книги Льюис пишет: "Боль предоставляет возможность для проявления героизма; и эта возможность используется на удивление часто".

Связь с другими произведениями

Философский подход Льюиса в книге "Проблема боли" имеет некоторое сходство с его более поздним, более личным подходом к проблеме зла, представленным в "Обследованном горе" – размышлениях о его собственном опыте горя и душевных страданий после смерти жены.