Введение
Атар, Аташ, Азар или Даштайе – зороастрийская концепция священного огня, иногда описываемая в абстрактных терминах как «горящий и негорящий огонь» или «видимый и невидимый огонь» (Мирза, 1987:389). Он считается видимым проявлением Ахура Мазды и его Аши через одноименную Язату. Ритуалы очищения огня совершаются 1128 раз в год. В авестанском языке *атар* является атрибутом источников тепла и света, а его именительный падеж единственного числа – *атарш*, источник персидского *аташ* (огонь). Ранее считалось, что он этимологически связан с авестанским *аθrauuan / aθaurun* (ведическим *atharvan*), типом жреца, но сейчас это считается маловероятным (Boyce, 2002:16). Окончательная этимология *атар*, ранее неизвестная (Boyce, 2002:1), теперь предполагается, что происходит от индоевропейского *hxehxtr* – «огонь». Это роднит его с латинским *ater* (чёрный) и, возможно, является когнатом албанского *vatër*, румынского *vatră*, сербохорватского *vatra* (огонь) и украинского *vatra* (костёр). В позднем зороастризме *атар* (среднеперсидский: 𐭠𐭲𐭥𐭥𐭩 *ādar* или *ādur*) иконографически отождествляется с самим огнём, который в среднеперсидском языке называется *ātaxsh* – одним из основных объектов зороастрийской символики.
Atar, Atash, Azar or Dāštāɣni, is the Zoroastrian concept of holy fire, sometimes described in abstract terms as "burning and unburning fire" or "visible and invisible fire" (Mirza, 1987:389). It is considered to be the visible presence of Ahura Mazda and his Asha through the eponymous Yazata. The rituals for purifying a fire are performed 1,128 times a year. In the Avestan language, ātar is an attribute of sources of heat and light, of which the nominative singular form is ātarš, source of Persian ātaš (fire). It was once thought to be etymologically related to the Avestan āθrauuan / aθaurun (Vedic atharvan), a type of priest, but that is now considered unlikely (Boyce, 2002:16). The ultimate etymology of ātar, previously unknown (Boyce, 2002:1), is now believed to be from the Indo European *hxehxtr 'fire'. This would make it related to Latin ater (black) and possibly a cognate of Albanian vatër, Romanian vatră, Serbo Croat vatra (fire) and Ukrainian vatra (bonfire)
In later Zoroastrianism, ātar (Middle Persian: 𐭠𐭲𐭥𐭥𐭩 ādar or ādur) is iconographically conflated with fire itself, which in Middle Persian is 𐭠𐭲𐭧𐭱 ātaxsh, one of the primary objects of Zoroastrian symbolism.
В гатических текстах
Атар уже проявляется в Гатах, древнейших текстах сборника Авесты, которые, как считается, были составлены самим Зороастром. На этом этапе, как и в Ясне Хаптангаити (семиглавой Ясне, которая структурно прерывает Гаты и лингвистически столь же древняя, как сами Гаты), атар все еще – за одним исключением – является абстрактным понятием, лишь инструментом, средой Творца и еще не божеством (язатой) тепла и света, каким атар станет в более поздних текстах. В древнейших текстах атар – это среда, способность, посредством которой выносится суд и отражается дозороастрийский институт испытания огнем (авест. *garmo varah*, огненное испытание; ср. Boyce 1996: гл. 6). Правосудие свершается посредством атара (Ясна 31.3, 34.4, 36.2, 47.2), пылающего атара (31.19, 51.9), посредством жара атара (43.4), посредством плавящегося, сияющего, расплавленного металла (аянга Хшушта, 30.7, 32.7, 51.9). Человек, прошедший огненное испытание, обретает физическую и духовную силу, мудрость, истину и любовь в умиротворении (30.7). Однако среди всех упоминаний об атаре в древнейших текстах, лишь однажды он обращается независимо от Ахура Мазды. В этом исключении об атаре говорится в третьем лице мужского рода: «Он обнаруживает грешников, хватая их руками» (Ясна 34.4). В общей сложности «существовало около тридцати видов огненных испытаний» (Boyce, 2002:1).
Также в ранних текстах, в связи с его ролью в установлении вины, атар – это свет откровения, посредством которого Зороастр избирается Ахура Маздой, Заратуштра Майнью Атра (Ясна 31.3), исходящий от Ахура Мазды (43.9), несущий убеждение в «Благой Цели» (Воху Манах, 43.4; см. также Амеша Спента) и просвещающий внутреннее «я» (46.7). В рамках этой концепции божественного просветления атар излучает «другие огни» (31.7), сущность (Ахура Мазды), из которой проникают прозрение и мудрость во вселенную. Так же и предписание Зороастра всегда молиться в присутствии атара – либо к солнцу, либо к домашнему очагу – чтобы лучше сосредоточить свою преданность на аше, праведности и добродетели, к которой следует стремиться (Ясна 43.9, см. также Boyce, 1975:455).
В более поздних текстах
Гатическая роль атара как средства обнаружения вины не является непосредственно очевидной в более поздних текстах Авесты, но вновь появляется в модифицированной форме как аллегория сожжения и уничтожения Ангра Майнью посредством праведности, "где Аша Вахишта подчас отождествляется с домашним огнем на очаге". Там же "отождествление в сферах материи и духа служит лишь для более явного выделения основных принципов учения Зороастра относительно Аши" (Dhalla, 1938:170). Следы древнего института испытания жаром тем не менее присутствуют в Vendidad 4.54–55, где ложь и нарушение святости клятвы караются бичеванием и выявляются посредством употребления "воды, пламенной, золотистого цвета, обладающей силой обнаруживать вину". Зендский перевод/комментарий к этому отрывку переводит "пламенной" как "содержащей серу и селитру", и отмечает, что невиновность или вина устанавливались употреблением этой "жидкости, обнаруживающей вину". Подобным образом, в Денкарде, Адхарбад Мараспанд – первосвященник эпохи Сасанидов, которому приписывается систематизация текстов Авесты – предположительно подвергался нанесению на грудь девяти мер "негорящего расплавленного цинка" в качестве доказательства достоверности священных текстов. Если рассматривать хронологически, переход от атара как орудия суда к Атар Язата, божеству, повелевающему пламенным огнем, происходит резко. В то время как в более древних гатических текстах Авесты тепло (и, следовательно, огонь) связано со строгим судом, в более поздних авестийских текстах божество Атар полностью олицетворяет и представляется самим огнем; и связано с теплом и светом, и необходимо для роста. Однако связь Аши Вахишты с атаром сохраняется, и они часто упоминаются вместе (Ясна 62.3, Ниаше 5.9 и т.д.). Так же и в их роли защитников, ибо "когда Злой Дух напал на творение Доброй Истины, вмешались Добрая Мысль и Огонь" (Яшт 13.77).
Именно в более поздних текстах Атар персонифицируется как "сын" Ахуры Мазды (стандартное обращение, Ясна 25.7 и др.) и именуется "полным славы и полным исцеляющих средств" (Ниаше 5.6). В Ясне 17.11 Атар – "хозяин дома", что напоминает роль домашнего очага в Гатах. В том же отрывке перечисляются "пять видов огня": атар берези савах, "чрезвычайно благотворный атар", который в зендских текстах определяется как "огонь, что ест пищу, но не пьет воды", и огонь, горящий в Аташ Бехраме, высшем храме огня. атар воху фряна, "атар доброй любви", родственный слову бхага и другу, позже определенный как "огонь, распространяющий добро" и "огонь, что потребляет и воду, и пищу". атар урвазишта, "атар величайшего блаженства", позже определенный как "огонь счастливой жизни" и "огонь, что пьет воду, но не ест пищу". атар вазишта, "атар самый быстрый", позже определенный как огонь в облаках, то есть молния, и как "огонь, что не пьет воды и не ест пищу". атар спеништа, "атар самый святой", родственный балто-славянскому *šventas "святой" (описанный в "зендских" текстах как "огонь процветания" и как духовный огонь, горящий перед Ормуздом). Описание огней в сасанидских комментариях (зендских текстах) несколько отличается от описания в Бундахишне ("Первозданное творение", завершенном в XI или XII веке). В последнем описание первого и последнего вида огня перевернуто.
atar berezi savah, "the highly beneficent atar", qualified in Zend texts as "the fire that eats food but drinks no water", and the kind of fire that burns in an Atash Behram, the highest grade of fire temple. atar vohu fryana, "the atar of good affection", cognate with bhaga and friend), later qualified as "the fire diffusing goodness", and "the fire that consumes both water and food". atar urvazishta, "the atar of greatest bliss", later qualified as "the fire of happy life", and "the fire that drinks water but eats no food". atar vazishta, "the atar most swift", later qualified as the fire in clouds, i. e. lightning, and as "the fire that neither drinks water nor eats food". atar spenishta, "the atar most holy", cognate Balto Slavic šventas "holy") ( described in "Zend" texts as "the fire of prosperity" and as the spiritual fire burning before Ohrmuzd. The description of the fires in the Sassanid era commentaries (the Zend texts) differs slightly from those described in the Bundahishn ("Original Creation", completed in the 11th or 12th century). In the latter, the description of the first and last kind of fire is reversed.
Как божество
В конце эпохи Ахеменидов адар, как квинтэссенция Язаты Адар, был включен в зороастрийскую иерархию божеств. В этом качестве Адар помогает Аше Вахиште (авестский, среднеперсидский: Ardvahisht), Амеше Спенте, ответственному за светила. Из цветов, связанных с Язатами, Адару соответствует календула (красноцвет) (Бундахишн 27.24). Важность божества Адар проявляется в посвящении ему в зороастрийском календаре: Адар – один из немногих Язатов, в честь которых назван месяц. Кроме того, Адар является названием девятого дня месяца в зороастрийском религиозном календаре и девятого месяца года в гражданском иранском календаре 1925 года (современный персидский: Азар), названия месяцев которого восходят к зороастрийскому календарю. В зороастрийской космогонии Адар был седьмым из семи творений материальной вселенной. Лишь благодаря помощи Адара, выступающего в роли жизненной силы, остальные шесть творений приступают к своей работе (Бундахишн 3.7–8; более логично объяснено в Зацпраме 3.77–83).
Культ огня
Хотя зороастрийцы почитают огонь в любой форме, храм не является буквально местом для почитания огня, но вместе с чистой водой (см. Абан) служит агентом ритуальной чистоты. Чистый, белый «пепел для церемоний очищения [считается] основой ритуальной жизни», которая «в сущности представляет собой обряды, свойственные уходу за домашним огнем, поскольку культ храма – это огонь очага, возведенный в новую торжественность» (Boyce, 1975:455). Ибо «человек, приносящий жертву огню с топливом в руке, с барсманом в руке, с молоком в руке, со ступой для измельчения ветвей священной Хаомы в руке, удостаивается счастья» (Ясна 62.1; Ниаше 5.7). Зороастрийский культ огня, по-видимому, намного моложе самого зороастризма и появляется примерно в то же время, что и культ святилищ, впервые зафиксированный в IV веке до н.э. (примерно одновременно с введением Адара как божества). В Авесте нет упоминаний о храмовом культе огня, и нет староперсидского слова для его обозначения. Более того, Бойс предполагает, что культ огня в храме был учрежден в противовес культу изображений/святилищ, и «до парфянского периода не обнаружено никаких фактических руин огненных храмов» (Boyce, 1975:454). Тот факт, что культ огня был доктринальной модификацией и отсутствовал в раннем зороастризме, все еще очевиден в более позднем «Аташ-Ньяше»: в старейших отрывках этой литургии огонь очага обращается «ко всем тем, для кого он готовит вечернюю и утреннюю трапезу», что, по словам Бойс, не согласуется с освященным огнем. Храмовой культ – еще более позднее развитие: из Геродота известно, что в середине V века до н.э. зороастрийцы поклонялись открытому небу, поднимаясь на холмы, чтобы зажечь свои огни (История, I.131). Страбон подтверждает это, отмечая, что в VI веке святилище в Зеле в Каппадокии представляло собой искусственный холм, обнесенный стеной, но открытый небу (Geographica XI.8.4.512). К парфянской эпохе (250–226 гг. до н.э.) у зороастризма было два вида мест поклонения: одно, по-видимому, называемое багином или аязаном, – святилища, посвященные определенному божеству, построенные в честь покровителя Язаты человека или семьи и включающие икону или изображение почитаемого. Вторыми были атрошаны, «места горящего огня», которые, как отмечает Бойс (1997: гл. 3), становились все более распространенными по мере того, как иконоборческое движение набирало силу. После возвышения династии Сасанидов святыни Язаты продолжали существовать, а статуи – по закону – либо были заброшены как пустые святилища, либо заменены огненными алтарями (так же, как и популярные святыни Мехер/Митры, которые сохранили название Дарб-и Мехер – Ворота Митры, которое сегодня является одним из зороастрийских технических терминов для огненного храма). Кроме того, как заметил Шипман (loc. cit. Boyce, 1975:462), даже во времена Сасанидов (226–650 гг. н.э.) нет доказательств того, что огни были классифицированы в соответствии со своей святостью. «Вероятно, существовало всего два: Аташ-и Вахрам [буквально: «победоносный огонь», позже ошибочно принятый за огонь Бахрама, см. Gnoli, 2002:512] и меньший Аташ-и Адаран, или «Огонь Огней», приходской огонь, как бы обслуживающий деревню или городской квартал» (Boyce, 1975:462; Boyce 1966:63). По-видимому, только в Аташ-и Вахраме огонь поддерживался в непрерывном горении, а в Адаране огни зажигались ежегодно. Хотя сами огни имели особые названия, сооружения не имели, и было предположено, что «прозаический характер среднеперсидских названий (кадаг, ман и ханаг – это слова для обычного дома) возможно отражает стремление тех, кто поддерживал культ храма, сохранить его как можно ближе по характеру к древнему культу огня очага и не поощрять усложнение» (Boyce, 2002:9). Индийская парсийская зороастрийская практика перевода термина аторнан (происходящего от авестанского «athravan») как «огненный священник» на английский язык основана на ошибочном предположении, что префикс athra* происходит от atar (Boyce, 2002:16–17). Термин атраван не встречается в Гатах, где священник – заотар, и в его древнейшем зафиксированном употреблении (Ясна 42.6) термин, по-видимому, является синонимом «миссионер». В более позднем Яште 13.94 говорится, что сам Зороастр был атраваном, что в этом контексте не могло быть ссылкой на atar, если культ огня и связанное с ним священство еще не существовали во времена Зороастра. Таким образом, весьма вероятно, что «слово атраван имеет другое происхождение» (Boyce, 2002:17).
The Zoroastrian cult of fire is apparently much younger than Zoroastrianism itself and appears at approximately the same time as the shrine cult, first evident in the 4th century BCE (roughly contemporaneous with the introduction of Adar as a divinity). There is no allusion to a temple cult of fire in the Avesta proper, nor is there any old Persian language word for one. Moreover, Boyce suggests that the temple cult of fire was instituted in opposition to the image/shrine cult and "no actual ruins of a fire temple have been identified from before the Parthian period" (Boyce, 1975:454). That the cult of fire was a doctrinal modification and absent from early Zoroastrianism is still evident in the later Atash Nyash: in the oldest passages of that liturgy, it is the hearth fire that speaks to "all those for whom it cooks the evening and morning meal", which Boyce observes is not consistent with sanctified fire. The temple cult is an even later development: From Herodotus it is known that in the mid 5th century BCE the Zoroastrians worshipped to the open sky, ascending mounds to light their fires (The Histories, i.131). Strabo confirms this, noting that in the 6th century, the sanctuary at Zela in Cappadocia was an artificial mound, walled in, but open to the sky (Geographica XI.8.4.512). By the Parthian era (250 BCE–226 CE), Zoroastrianism had in fact two kinds of places of worship: One, apparently called bagin or ayazan, sanctuaries dedicated to a specific divinity, constructed in honor of the patron Yazata of an individual or family and included an icon or effigy of the honored. The second were the atroshan, the "places of burning fire", which as Boyce (1997:ch. 3) notes, became more and more prevalent as the iconoclastic movement gained support. Following the rise of the Sassanid dynasty, the shrines to the Yazatas continued to exist, with the statues—by law—either being abandoned as empty sanctuaries, or being replaced by fire altars (so also the popular shrines to Meher/Mithra which retained the name Darb e Mehr—Mithra's Gate—that is today one of the Zoroastrian technical terms for a fire temple). Also, as Schippman observed (loc. Cit. Boyce, 1975:462), even during the Sassanid era (226–650 CE) there is no evidence that the fires were categorized according to their sanctity. "It seems probable that there were virtually only two, namely the Atash i Vahram [literally: "victorious fire", later misunderstood to be the Fire of Bahram, see Gnoli, 2002:512] and the lesser Atash i Adaran, or 'Fire of Fires', a parish fire, as it were, serving a village or town quarter" (Boyce, 1975:462; Boyce 1966:63). Apparently, it was only in the Atash i Vahram that fire was kept continuously burning, with the Adaran fires being annually relit. While the fires themselves had special names, the structures did not, and it has been suggested that "the prosaic nature of the middle Persian names (kadag, man, and xanag are all words for an ordinary house) perhaps reflect a desire on the part of those who fostered the temple cult [ ] to keep it as close as possible in character to the age old cult of the hearth fire, and to discourage elaboration" (Boyce, 2002:9). The Indian Parsi Zoroastrian practice of rendering the term athornan (derived from the Avestan language "athravan") as "fire priest" in the English language is based on the mistaken assumption that the athra* prefix derives from atar (Boyce, 2002:16–17). The term athravan does not appear in the Gathas, where a priest is a zaotar, and in its oldest attested use (Yasna 42.6) the term appears to be synonymous with "missionary". In the later Yasht 13.94, Zoroaster himself is said to have been an athravan, which in this context could not be a reference to atar if a cult of fire and its associated priesthood did not yet exist in Zoroaster's time. Thus, in all probability, "the word athravan has a different derivation." (Boyce, 2002:17)
В мифологии и фольклоре
В Vendidad 1, Адар сражается с Ажи Дахака, великим драконом небес. В «Шахнаме» Фердоуси Хошанг, внук первого человека Гаёмарда, открывает огонь в скале. Он узнает в нем божественное сияние Ахура Мазды, воздает ему поклонение и повелевает своему народу поступать так же. Также в «Шахнаме» содержится легенда о Севаваше, который проходит сквозь «неопалимый огонь» в качестве доказательства своей невиновности.
Как королевский символ
Во времена Сасанидов (226–650 гг. н.э.) символ Огня играл практически ту же роль, что и крылатое солнце Фаравахар в эпоху Ахеменидов (648–330 гг. н.э.). Начиная с Ардашира I, основателя империи Сасанидов, многие цари династии чеканили одну или несколько монет с изображением символа Огня на реверсе, а печати и буллы с символом огня были широко распространены. Первые серебряные монеты империи имели на аверсе бюсты Ардашира I (годы правления 226–241) или его отца Папака (изображение правящего монарха на аверсе сохранялось на протяжении всей династии), а на реверсе – изображение огненного алтаря, сопровождаемое надписью *аташ и артахшир* – «Огонь Ардашира». Сын Ардашира, Шапур I (годы правления 241–272), использовал практически тот же образ, но добавил двух служителей у огненного алтаря. На монетах Хормизда I (также известного как Ардашир II, годы правления 272–273) сам император с помощью помощника поддерживает огонь. Бахрам II (276–293) также изображен лично, в сопровождении, возможно, его королевы и сына. Нарсех (годы правления 293–303) также сам присутствует у огня, на этот раз в одиночестве. На монетах Шапура III (годы правления 283–388) кажется, что из огня появляется божество. Форма огненного алтаря на монетах Яздегерда II (годы правления 438–457) схожа с формой алтарей в современных храмах огня. Надпись, введенная при Ардашире, уступила место знаку монетного двора и году чеканки при Перозе (годы правления 457–484), что прослеживается на всех монетах оставшейся династии.
В технологии
Atar — это название французского реактивного двигателя, разработанного и производимого компанией SNECMA.